Товарищ "Чума" (СИ)

Поскольку никакого запора на нем не имелось, я раскрыл наугад записи древнего колдуна.

— Э-э-э, бабуль, а это что за развод? — Я с изумлением пялился на пустые страницы. На желтой старой бумаге присутствовали какие-то жирные пятна, заломы и размохраченные края, но никаким содержанием даже и не пахло! — А записи где?

— Там они, касатик, там, — жутко ухмыльнулась мертвая ведьма, что меня аж передернуло всего. — Даже не сумлевайся! Просто дар ведовской в тебе еще не укоренился. Вот, как только даст первые ростки, так записи сами собой и проявятся.

— Эк, как у вас всё серьёзно! — Теперь уже я усмехнулся, изумленно качая головой.

— Конспирация, почище, чем у шпионов!

— Теперь уже и тебя, ми… — Бабка неожиданно закхыркала и зашипела, словно накачанную воздухом шину пробили острым предметом.

Её посиневшее лицо жутко исказилось, превратившись в чудовищный «волчий» оскал, как в затрапезном ужастике про ходячих. Её подернутые мутной пеленой зенки закатились, а сухощавое тело сотрясла судорога.

— Всё… вышло… моё время… Чума… — чудовищным усилием выдавила мертвая старуха, сотрясаясь в конвульсиях.

— Теперь…сам… а то меня уже… заждалис-с-ся… Покажи… им всем… Кузькину мать… — Выхаркнула она напоследок, выгибаясь дугой. Язык её уже почти не слушался, но она продолжала сыпать проклятиями неизвестно в чей адрес. — Пусть горят в аду… тва… ри… про… кли… на… ю…

А в избе словно распахнулась дверь в большой промышленный морозильник, в котором очень долгое время тоннами складировали говяжьи туши, но постоянно забывали убираться. Вот и несло соответственно — холодом, кровью, свежим мясом и слабым сладко-гнилостным душком из-под пайлов[1].

Затем повеяло могильным холодом, да таким лютым, что металлическая спинка кровати мгновенно покрылась кристалликами льда.

— Нихренассе, подморозило! — изумленно прошептал я, благоразумно отступая на шаг назад.

И правильно сделал, потому что после от кровати мертвой бабки вдарила такая волна обжигающего жара, что у меня лицо опалило, волосы на голове затрещали и пахнуло палёной шерстью. Изморозь со спинки словно корова языком слизала. А затем вдруг всё резко закончилось, как будто и не было ничего.

Мертвая старуха-ведьма спокойненько себе лежала на кровати, смиренно сложив руки на груди. Как будто и не она сейчас хрипела и билась в конвульсиях, корча зверские рожи. На её лицо словно какое-то умиротворение снизошло.

— Надо же было вляпаться в такое дерьмо? — Я шумно выдохнул, покачал головой и промокнул рукавом нательной рубахи выступивший на лбу пот.

Все происходящее со мной за последний час походило на жесточайший бред, либо галлюцинацию под сильнодействующим препаратом.