Вегетация

Где-то там впереди находились враги.

Холодовский свернул с железной дороги в дикий, спутанный дерезняк. К путеукладчику, как к зверю, надо было подкрасться незаметно. Холодовский старался продвигаться бесшумно — не лез напролом, а подныривал, раздвигал зелень, выискивал просветы, ступал мягко, чтобы не хрустеть хворостом. Он приблизился настолько, что услышал гудение дизеля, негромкие голоса людей и какое-то металлическое бряканье. Путеукладчик был совсем рядом.

Где-то позади раздался странный многослойный шорох и лёгкий топот. Холодовский стремительно обернулся, хватая автомат, — но не успел.

Мощный удар в плечо сбил его с ног. Холодовский упал спиной в кусты. А сверху на него вскочил здоровенный рыжий пёс. Он поставил передние лапы Холодовскому на грудь. В горле у пса рокотало рычанье. Пёс готов был рвануть человека зубами, если тот шевельнётся. Холодовский и пёс смотрели друг другу в глаза. А потом пёс глухо залаял, призывая хозяина.

Митя сидел в тени, привалившись спиной к стальному катку мотолыги. Каток был чисто промыт речной водой, и Митя не боялся испачкаться. А даже если бы испачкался — ну и что? Мите это было безразлично.

Он устал от своего плохого самочувствия. От тошноты, головокружения и смутных видений. Он словно бы раздвоился: сидел, думал — и бредил наяву.

Откровения Алика Арояна только усилили чувство раздвоения. Был один мир, ублюдочный и циничный, в котором спецназ искал беглую каторжанку, под берёзами лежали отравленные мертвецы, а соперники поймали их бригаду в ловушку… И был другой мир, технологичный и мутагенный, где селератным излучением подстегнули фитоценозы, где грубо вторглись в природу человека и покалечили устройство общества… Понятно, что катастрофа являлась лишь следствием прежних заблуждений.

Понятно, что на уродстве жизни вырастали поганки бесстыжего обогащения. Понятно, что всё было щедро залито ложью. Но он, Митя, вынужден был существовать сразу в обоих мирах, ни с каким не пребывая в согласии. Тут поневоле начнёшь сходить с ума. Тут борешься уже не с жестокостью и несправедливостью, а с собственной шизофренией. Здесь не руководствуешься сочувствием к другим людям — здесь отстаиваешь цельность своего рассудка. Здесь жаждешь не добра, а здравого смысла.

Серёга видел, что Мите сейчас худо. Серёгу это беспокоило и напрягало. Он вглядывался в лицо брательника, с тревогой узнавая себя самого.

— Чё, опять херово, Митяй? — спросил он. — Это ты дозу словил, когда на мопедах ездили. Давай тряпку намочу, на башку положишь.

— Давай, — согласился Митя.

Обычно чужие беды вызывали у Серёги лишь насмешку превосходства. Он считал себя поумнее других и верил, что не попадёт ни в какие передряги.