12 шедевров эротики

— На Марсель, Лион, Париж, — занимайте места!

Дюруа вошел в вагон и подошел к окну, чтобы сказать ей еще несколько слов. Паровоз засвистел, и поезд медленно тронулся.

Молодой человек, высунувшись из вагона, смотрел на молодую женщину, стоявшую неподвижно на платформе и провожавшую его взглядом. И вдруг, перед тем как окончательно потерять ее из виду, он поднес к губам обе руки и послал ей воздушный поцелуй.

Она ответила таким же, только более робким, сдержанным, еле заметным движением.

Жорж Дюруа вернулся к своим прежним привычкам.

Устроившись в маленькой квартирке нижнего этажа на Константинопольской улице, он вел теперь благоразумный образ жизни, как и надо было человеку, готовящемуся к новой жизни.

Его отношения с г-жой де Марель приняли супружеский характер, словно он заранее готовился к предстоящему событию. Его любовница, удивленная спокойной размеренностью их связи, часто говорила, смеясь:

— Ты еще скучнее моего мужа; право, не стоило менять.

Г-жа Форестье все не приезжала. Она задержалась в Канне. Он получил от нее письмо, в котором она извещала его, что приедет только в половине апреля, ни словом не намекая на то, что было при их расставании.

Он ждал. Он решил жениться на ней во что бы ни стало и пустить в ход все зависящие от него средства, если она начнет колебаться. Но он верил в свою счастливую звезду, верил в неотразимость своего обаяния, подчинявшего ему всех женщин.

Коротенькая записка предупредила его о приближении решительной минуты.

«Я в Париже. Зайдите ко мне. Мадлена Форестье».

И только. Он получил это письмо утром, с девятичасовой почтой. В тот же день, в три часа, он явился к ней. Она протянула ему обе руки со своей прелестной приветливой улыбкой, и в течение нескольких секунд они пристально смотрели друг на друга.

Потом она прошептала:

— Как вы были добры, что приехали ко мне в те ужасные дни.

— Я сделал бы все, что бы вы мне ни приказали.

Они сели. Она стала расспрашивать его о всех новостях, о Вальтерах, о всех сотрудниках, о газете. О ней она часто вспоминала.

— Мне очень недостает ее, — сказала она. — Я журналистка в душе. Что делать, я люблю это ремесло.

Она замолчала. Ему показалось, что он уловил нотку призыва в ее улыбке, в тоне голоса, в словах. И, хотя он дал себе слово не ускорять событий, он все-таки пробормотал:

— В таком случае почему бы вам… почему бы вам… не продолжать… заниматься… этим ремеслом под… Фамилией Дюруа?

Сразу сделавшись серьезной, она положила руку на его плечо и прошептала:

— Не будем пока говорить об этом.

Но он понял, что она соглашается, и, упав к ее ногам, стал осыпать ее руки страстными поцелуями, повторяя прерывающимся голосом:

— Благодарю вас, благодарю… Как я люблю вас!

Она встала. Он тоже поднялся и заметил, что она сильно побледнела.