Аленький цветочек

– Местный розлив… – Откупорив бутылку, сантехник Евтюхов посмотрел портвейн на свет и без лишних разговоров ополовинил ёмкость. – Ничего пошёл. Сейчас растечётся.

– Всем тихо! – Выглушив бутылку на три четверти, Евтюхов прислушался к себе, крякнул и удовлетворённо кивнул. – Есть контакт. Чую правду. – Посмотрел с презрением на зельц и сухарики, вытащил из закромов шпигованную буженину, смазал горчицей, откусил. – Можно выступать. – Прожевал, проглотил, вытер рот рукавом, глянул на Скудина. – С тебя триста доллариев. Деньги вперёд!

Сказано это было тоном, не терпящим возражений.

– Чегой-то я не понял… – Гринберг нехотя достал три сотенные бумажки, со вздохом протянул сантехнику. – А ящик почему?

Вечерние игрища с местными алконавтами, да ещё трёхсотбаксовые, ему были поперёк горла. Дать бы этим ханурикам под зад. А потом спокойно, без суеты залезть на родное пепелище и без эксцессов взять всё, что требуется. Уж небось справились бы. Не маленькие. А триста баксов лучше пропить… В хорошей компании…

– Любопытен ты не в меру. – Евтюхов нахмурился, неуловимо быстро убрал валюту, голос его стал суров, даже грозен. – Ты тут хто? А нихто! И звать тебя никак! Экскурсант ты. А нам здеся жить!

Стоял прохладный и ясный осенний вечер, смеркалось. По дороге Скудин отстал, привычно проверил связь:

– Первый, второй, как слышите? Приём…

Ни Гринберг, ни Капустин не отозвались. Супернадёжные профессиональные рации молчали вглухую.

– Хорош! – В паре метров от стены, огораживающей пожарище, Евтюхов остановился, вытащил беломорину и толкнул короткий спич, блеснув сантехнической доходчивостью: – Всем слухать сюда. Прикинуть хрен к носу и не мотаться как говно в проруби, держаться кильватерной струи. Шаг вправо, шаг влево – труба. Фановая… – Он закурил и медленно, как бы к чему-то прислушиваясь, побрёл вдоль бетонного забора, дотрагиваясь время от времени до массивных трёхметровых блоков. Остановившись наконец, поманил к себе Гринберга. – Ну-ка, давай, разговорчивый ты наш. Поработай теперь руками. – И похлопал каменную глыбу по шершавому боку: – Вот ента. Навались, черноголовый, покажи себя. Не всё языком мести.

В его голосе звучал сдержанный антисемитизм. Ходють тут еврейчики всякие. Любопытствуют и языками болтают. Молчали бы в тряпочку со своими зельцами и сухариками «Любительскими». Чтоб дети их так в старости кормили!

Гринберг нехорошо оскалился и остался стоять: «Я что тебе, бульдозер?..»

Евтюхов плюнул и, навалившись плечом, начал медленно, с натугой двигать многотонную громаду.

– Трат, едрёна мать, ты-то чё засох, подсобляй! Вскоре проход в стене действительно появился.