Банкир

 — А Ташкент, по слухам, город хлебный…

Охранник несколько раз кряду лупанул круглыми глазами, пытаясь переварить «дурочку», не переварил, вытащил дубинку и, вольготно помахивая, направился к парню:

— Щас я тебя переправлю в Ташкент… Этим… Самоходом…

Шмаков улыбнулся змеисто, почувствовал внезапно, вдруг какую-то необъяснимую ярость к этому обожравшемуся курюку… Пока они с пацанами загибались в Чечне, этот тут рыло наедал на хозяйских харчах, трахал заезжих девок табунами, винцо квасил в удовольствие… Не утруждая себя ни пахотой, ни жатвой… Ну, сука…

Охранник приблизился, улыбнулся недобро, представляя, как сейчас протянет этого приблатненного шпанюгу по ребрам, а потом настучит по почкам… Месяц ссать кровью будет, паскуда…

Но подойти он не успел.

Шмаков сорвался с места, будто бешеный, растопыренными пальцами жестко ударил увальня по глазам, тут же — мыском в пах, еще, еще… Охранник рухнул навзничь. Шмаков подобрал палку и методично превратил лицо охранника в единообразное кровавое месиво, повторяя сквозь зубы:

За схваткой наблюдали два молчаливых парня, скрытых тонированными стеклами парадного входа.

Один процедил сквозь зубы:

— Пора кончать это… побоище…

Второй, постарше, только кивнул.

Саша Шмаков тем временем разогнулся, прикурил дрожащей рукой сигарету — было почему-то противно и жутко… Хотелось завыть длинно, горько, будто волку… В три затяжки он высмолил сигарету, подобрал какую-то железяку и решительно двинулся к машине.

— Далеко спешишь? — окликнул его появившийся из-за дверей худощавый парень.

Шмаков развернулся резко, оскалился:

— В Ташкент! Город хлебный! — Кивнул на лежащего в крови охранника:

— Этот уже поинтересовался… — Молча, с железякой наперевес, двинулся к худощавому…

Вдруг — словно запнулся обо что-то, чуть приподнялся на носки и рухнул ничком в грязный снег.

На лбу образовалось аккуратное отверстие.

— В Ташкент — так в Ташкент… — пожал плечами худощавый. Он выстрелил навскидку, не целясь, из длинного пистолета с глушителем, попал сразу, но на лице не отразилось никаких эмоций: ни «мандража» от убийства человека, ни гордости за мастерский выстрел. Так же равнодушно он подошел к лежащему на спине охраннику и, почти не двинув опущенной рукой с оружием, снова спустил курок.

— До кучи, — равнодушно констатировал он. — На том свете договорите, братишки… — Обернулся к двери, крикнул:

— Кромвель, вали сюда… Порядок наводить будем.

— Круты, как поросячьи хвосты! — сплюнул Серега Рыбаков втискиваясь в палаточку.

— Что-то ты грозен… — хмыкнул Батя. — Не прокололся?

— Кабы прокололся — уже бы на «перо» нанизали…

— Не то слово. Стылые. Этаким человека «чикнуть» — как два пальца обмочить.