Битая грань

Перчинки…

— Нет, я не буду с тебя деньги тянуть! Не для того, не думай, Саша! И не привяжу к себе ребенком! Не пытаюсь даже… — Катя зажмурилась, дернулась, обхватив его шею руками, будто испугалась, что отойдет, явно не так истолковала его пристальное внимание. — И навязываться не буду, когда надоем! — она говорила интересно как-то, будто не сомневалась, что именно так все случится. — Сама справлюсь и обеспечу всем и себя, и малыша. Не переживай!

А вот у Ольшеского на этот счет именно сейчас появились серьезные сомнения, что ему тут кто-то надоесть может…

— Тсс, котена. Без кипиша, — прижал указательный палец к ее о**енительному рту, который еще так и не поцеловал ни разу… А она там что-то про «облизать» заикалась. Всего. Не забыл — как на внутренней поверхности костей черепа ее слова выжгло. — Я не отказался, не дебил. Но есть любопытство: за что мне доверить такую честь решила? — немного с подколкой спросил, улыбаясь.

Смех еще никогда и ничего не портил. Даже сексу придать пикантности мог.

А ее явно надо отвлечь. Загрузилась моментом. Пусть и чувствовал, что и в Кате ни на йоту не пригасло дикое желание.

У него же пах уже просто каменный. И давит вожделение, норовит отключить всякий контроль и мозги, эта непривычная жажда, которую она в нем вызывает! Но Александр еще держится.

Сработало. Катя тоже улыбнулась, пусть и немного смущенно.

— Потому что ты сможешь. Только ты, кажется, — выдохнула шумно, опалив его шею своим горячим дыханием. Вновь взгляд под ресницы. Стрельнула. Румянец этот греба**й, одуряющий его! — У меня с этим проблемы, Саш. Большие, если честно — закусила губу. — Но с тобой… Ты сильный. И я с тобой настоящей всегда себя чувствую. Не ущербная — полноценная женщина, — пауза, от которой у него холод по затылку, а она дрожит, прижатая к его телу.

Только не так, по-плохому. Нет, Ольшевский не такой ее дрожи хотел!

— Ты мне дашь это, — еще раз губы облизнула. — Уверена, — отвела глаза, прикрыла снова ресницами вспыхнувшую боль и стыд?..

Голос тихий. Желание вперемешку с хриплостью, с горечью, которую от него прячет.

А Ольшевского по новой накрыло гневом и бешенством, которые слегка отодвинул за последние минут двадцать.

*ля! Не дурак, в голове будто щелкнуло, встали на место кусочки головоломки. Еще не все, но кое-что само понятно стало вроде.