Бог располагает!

Он действовал по примеру хирургов, которые, чтобы удостовериться, что пациент мертв, наносят трупу уколы.

Вечером четвертого дня он был в кабинете Юлиуса.

Единственная лампа тускло озаряла высокие покои.

Самуил стоял, прислонясь к секретеру работы Буля; Юлиус полулежал на канапе, распростертый в дремотном бессилии.

— Ну, — сказал Самуил, — и что ты думаешь о новостях политики?

Граф фон Эбербах пожал плечами.

— Тебя так волнует политика? — спросил он, пристально взглянув на Самуила.

— Политика, и ничего, кроме политики! Ты не хочешь больше ею заниматься, но вот увидишь: она еще заставит тебя призадуматься о ней.

Ты хотя бы читал сегодня утренние газеты?

— Разве я вообще читаю газеты? — сказал граф фон Эбербах.

— Ну, так я сейчас прогоню твою сонливость, — заявил Самуил.

И он взял со стола «Монитёр», вытащив его из кипы газет, и в самом деле лежавшей нераспакованной.

— Как тебе известно, — продолжал Самуил, — заседания Палаты депутатов были приостановлены. А теперь и того лучше: Палата распущена. Вот ордонанс о роспуске, напечатанный в «Монитёре».

— А! — протянул Юлиус равнодушно.

— Да, вот до чего дошло. Король высказывался в тоне, не нравившемся депутатам, депутаты отвечали в тоне, не устраивающем короля. Тогда монарх воззвал к нации, как школьник, которого отлупил его товарищ, взывает к учителю. Этот бедняга Карл Десятый, он все еще настолько наивен, чтобы верить, что нация его поддержит. Между тем она относится к нему еще враждебнее, чем депутаты. В Палате у него двести двадцать один противник, а во Франции — весь народ. Он мог терпеть, но никогда бы не принял душой династию, навязанную ему пруссаками и казаками.

Французская кровь — не лучшее миро для головы венценосца. Избиратели снова выдвинут тех же депутатов, если не еще более яростных. И что тогда делать правительству? Карл Десятый слишком рыцарствен и слишком слеп, чтобы снести такую пощечину и покориться народной воле. Роспуск Палаты — это объявление войны. Браво! Провокации следуют одна за другой, все движется своим чередом, и вскоре мы увидим смертельный поединок между королем и страной.

Умышленно ли Самуил произнес эти слова «смертельный поединок»? Теперь он смотрел на Юлиуса, наверное пытаясь понять, какое впечатление они произвели.

— Пригаси немного лампу, прошу тебя, — сказал Юлиус. — Этот свет слишком ярок для моих усталых глаз.

«Так и есть, — подумал Самуил. — Он не хочет, чтобы я различил у него на лбу кровавый отблеск злосчастной дуэли».

Он притушил свет и предпринял еще одну попытку раззадорить Юлиуса, задев его в тех мнениях и верованиях, что приписывал ему: может статься, он был не прочь, чтобы разгорелся спор.