Бумажные крылья

И краснела, вспоминая, что мы вытворяли ночью, и как он ласкал меня пальцами еще раз уже после того, как помылись из воды в кастрюле, поливаясь кружкой, и залезли под одеяло в застиранном пододеяльнике, который я нашла в шкафу. И вот эта кровать, в этом домике на отшибе цивилизации мне казалась самым эротичным местом во вселенной. Я ничего не видела, кроме его глаз, не слышала ничего, кроме его наглого и бесстыжего шепота мне на ухо, не чувствовала ничего, кроме этих ласк, после которых болела грудь, саднило между ног и припухли губы.

Наверное, когда любишь, перестает иметь значение – где любить и как любить и даже кого любить, потому что мы ничего не выбираем. Нет никакой закономерности и правил, просто вдруг твое сердце пробивает насквозь рваной раной какой-то совершенно пьяный амур, с выколотым глазом и сломанными руками. И оно начинает болеть самыми разными оттенками и тональностями в унисон сердцу того, кого любишь. А любви плевать на все, кроме себя самой, она эгоистична настолько, насколько слепа, глуха и нема. А еще мне хотелось любить назло всем, назло возрасту, сплетням, назло погоде и его состоянию, назло нашим с ним различиям. Я вдруг поняла, что значит жить. Что значит улыбаться по-настоящему, всем сердцем своему отражению в старом зеркале, чистя зубы его щеткой и не замечая ни одной морщинки под глазами.

В холодильнике оказалось пусто, и мне пришлось идти к бабе Анфисе под таким же пристальным надзором из-за заборов и внимательными взглядами соседей, потому что выглядела я презабавно в своем высохшем, но помятом платье, и в резиновых сапогах Вадима, так как мои туфли приказали долго жить и от грязи не отмывались. Я купила у нее молоко с творогом, пирожки с капустой, все это оставила на столе у кровати и, кое-как отмыв свои туфли, все же поехала домой. Нужно было накормить котов, взять что-то поесть и вещи переодеться.

Вадим вряд ли согласится переехать ко мне. Хотя стоило попробовать с ним об этом поговорить. А еще я думала о том, что нужно достать инвалидное кресло и продать свою машину, чтобы купить другую с большим багажником.

Когда притормозила у дома, настроение тут же испарилось, потому что я увидела машину Вовы и его, выходящего из моего подъезда с очередным букетиком. Едва я вышла из авто, он тут же бросился ко мне.

– Оля, о господи, наконец-то, я так переживал. Ты куда пропала? Я же со вчерашнего дня и звоню, и бегаю. Ты... ты где была вообще?

И взглядом с ног до головы, улыбка куда-то улетучивается, и я вижу, как брови на переносице сходятся.

– А ты где была, Оль? Машина, что ли, застряла?

Раздражение поднялось моментально едкой волной. Так что захотелось нагрубить, но я медленно выдохнула.