Чебурашка

Говорю и о том, что к дяде Грише он приходил в компании с председателем жилищного кооператива, может, она знает, где можно найти этого специалиста по канализации…

Старший лейтенант всё подробно записывает.

— Если понадобишься, мы тебя вызовем вместе с родителями.

Он никак не комментирует ни мои показания, ни мои действия. Просто кивает и идёт беседовать с тётей Таней.

— Ты прямо герой, — удивлённо качает она головой, когда нас отпускают. — Не растерялся, всё сделал, как надо. А я бы рот разинула и стояла, не зная куда деться и что предпринять… Я слышала бригада с неотложки хвалила тебя.

Молодец, Артёмка. Нужно тебе, наверное, в медицинский поступать. Ты решил уже, куда пойдёшь после школы?

— Нет, пока не решил, — мотаю я головой.

Мы идём к дому, а навстречу нам летит жёлтый «козлик». Поравнявшись с нами, «уазик» резко останавливается и Хаблюк, задрав брови, рассматривает нас с недовольным видом.

— Не нашли, Иван Денисович? — спрашиваю я.

— Не нашли, — с вызовом бросает он и, чуть качнув головой, выжимает газ.

— Странный какой-то милиционер, — пожимает плечами тётя Таня и мы двигаем дальше.

Заходим в подъезд и поднимаемся на пятый этаж.

В квартире уже всё не так, как было при дядьке. Таня, по всему видать, любит порядок. Окна вымыты, шторы выстираны, пахнет свежестью.

Я первым делом иду в ванную и тщательно мою руки. Прошу у Тани тряпку и замываю кровь на брюках, но куда там. Наверное и не отстираются уже… Хана моим «Джексонам»…

— Татьяна Евгеньевна, — начинаю я.

— Чего так официально? «Тётя Таня» звучит гораздо лучше.

— Хорошо, — киваю я, — Тёть Тань, ничего необычного не нашли, что могли бы здесь искать злоумышленники?

— Нет, — разводит она руками.

— Только ненужное барахло. Вон видал сколько сумок? Не знаю, что с ними делать. И выбрасывать вроде жалко, и не могу придумать, кому отдать. Там одежда есть вообще новая, и дребедень всякая. Рукописи вот…

Она подаёт мне две хозяйственные сумки, забитые бумагами.

— Посмотри, может там есть что стоящее. Гриша ведь хотел, чтобы ты по его стопам пошёл.

— Это вряд ли, — заглядываю я в сумки. — Бесталанный я. М-да… Столько трудов… Надо будет издать попробовать.

Она только рукой машет.

— Знаешь же, что не напечатают, даже и посмертно. Он ведь со всеми, с кем только можно переругался вусмерть.

Ты вообще единственный на всём белом сете, с кем он ещё разговаривал. Там народ в пот бросает от одного его имени, так что публикаций не будет, это уж точно. На все сто процентов.

— Посмотрим, вдруг со временем что-то изменится.

— Ага, — кивает она, — изменится. Когда рак на горе свиснет.

Я беру две тяжёлые сумки и ухожу. Иду не по Ноградской, а мимо Электро-механического завода, чтобы в таком виде народ не пугать. У стоматологии ныряю во двор и двигаю мимо гаражей на Весеннюю.