Что скрывал покойник

— Можно вас на два слова? — Гамаш встал между Кларой и Николь, обрывая торжествующий и триумфальный взгляд молодой женщины. Не говоря больше ни слова, он повернулся и зашагал к выходу. Николь на мгновение заколебалась, но потом последовала за ним.

— Завтра утром в шесть часов из Сен-Реми отправляется автобус в Монреаль. Садитесь в него и уезжайте.

Ему больше было нечего ей сказать. И агент Иветта Николь осталась стоять, дрожа от ярости, на холодных и темных ступенях крыльца галереи искусств «Артс Уильямсбург». Ей хотелось с кулаками броситься на запертую дверь. Ей казалось, что всю жизнь перед ней закрываются двери, а она остается снаружи, вот как сейчас. Кипя от ярости, она сделала два шага к окну и заглянула в него. Она смотрела на круговорот зрителей, на Г амаша, мирно беседующего с этой женщиной, Морроу, и ее мужем. Но в поле ее зрения попал кто-то еще. Спустя мгновение она поняла, что это ее собственное отражение.

Как она объяснит все это отцу? Она все испортила. Как-то, где-то, что-то она сделала неправильно. Но что именно? Николь не способна была рассуждать здраво. Сейчас она могла думать лишь о том, что ей придется вернуться в свой крошечный домик с безукоризненным садиком в восточной части Монреаля и рассказать отцу, что ее отстранили от дела. Стыд и позор! В голове у нее всплыла фраза, с которой она уже сталкивалась в ходе расследования.

«Ты смотришь на проблему».

Эта фраза что-то означала. Что очень важное, она была в этом уверена. И вдруг на нее словно снизошло озарение, и она наконец поняла.

Проблема заключалась в старшем инспекторе Гамаше.

Вот он стоял, разговаривая и смеясь, самодовольный и ограниченный, не сознавая, какую боль только что ей причинил. Он был ничуть не лучше тех чехословацких полицейских, о которых рассказывал отец. Неужели она была настолько слепа? С облегчением Николь поняла, что ей ничего не придется рассказывать отцу. В конце концов, это была не ее вина.

Николь отвернулась. Слишком болезненным и оскорбительным казалось ей зрелище развлекающихся и веселящихся людей, видимое через собственное одинокое отражение.

Часом позже торжества переместились из галереи «Артс Уильямсбург» в дом Джейн. За окнами выл ветер и хлестал дождь. Клара встала посередине гостиной, как это сделала бы сама Джейн, чтобы видеть реакцию вновь прибывших.

То и дело раздавались возгласы «О боже!», перемежаемые бранными словечками, среди которых чаще всего звучали «Черт побери!» и «Будь я проклят!», отскакивающие от стен. Гостиная Джейн превратилась в многоязыкую гробницу ругательств. Клара чувствовала себя как дома. Держа в одной руке бутылку пива, а в другой — блюдечко с орешками, она наблюдала, как прибывающих гостей охватывало изумление.