Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

Всю середину комнаты занимал квадратный стол с книгами и бумагами, поверх которых лежала развернутая огромная карта Ла-Рошели и ее окрестностей, — ибо кардинал всерьез собирался покончить с тем неприглядным положением, когда французский король не мог распоряжаться доброй дюжиной городов на территории своего же королевства, занятых гугенотами при поддержке Англии и Испании.

Арман Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, был человеком среднего роста, высоколобым, гордого и даже надменного вида, с пронзительным взглядом и уверенной осанкой привыкшего повелевать сановника.

В ту пору ему было тридцать семь лет, но в волосах и бородке клинышком уже пробивалась первая седина.

Собрав всю мягкость — что было для Ришелье весьма сложной задачей, — он обнял вдову и сказал:

— Мирей, я расстроен вашей потерей… Покойный был неправ, приняв происшедшее так близко к сердцу.

— Но вы же лишили его своего расположения окончательно и бесповоротно! — сквозь всхлипывания сказала г-жа де Кавуа.

— О господи, мадам… Так долго находясь возле меня, покойный должен был узнать мой характер.

Каким бы грозным ни бывал мой гнев против истинных слуг, он никогда не бывал долговременным. Особенно теперь, когда смерть нас примирила…

Госпожа де Кавуа моментально спросила:

— Значит, вы больше на него не сердитесь?

— Ну конечно же, нет, — утешающе ответил Ришелье.

— Значит, Луи может теперь, как ни в чем не бывало, вернуться к исполнению своих обязанностей в Пале-Кардинале?

«Бедняжка, — подумал кардинал сочувственно, — ее ум помутился от горя…» А вслух мягко промолвил:

— Отчего же? — живо воскликнула г-жа де Кавуа.

— Моя дорогая, я безмерно вам сочувствую, но вынужден напомнить, что покойник не может нести какую бы то ни было службу…

— Боже мой, ваше высокопреосвященство! — сказала г-жа де Кавуа в изумлении и испуге. — Кого вы называете покойником?

— Но ведь вы овдовели…

— Я?! — воскликнула г-жа де Кавуа в еще большем изумлении и еще более сильном испуге, так что кардинал поневоле оторопел. — А почему вы так решили, монсеньёр?

— Мне доложили… — сказал всерьез опешивший кардинал.

— Выдумки, монсеньёр! Безответственные сплетни!

— Этот болван не способен отличить мертвого от живого, а больного от здорового!

Госпожа де Кавуа сказала смиренно:

— Ваше высокопреосвященство, я надела эти одежды в знак траура — но исключительно траура по потере моим Луи и мною самой ваших милостей и доброго расположения! Именно так, ни о чем другом и речь не шла.

Припомните, разве я хоть словечком упомянула о том, что мой супруг мертв?

— Никоим образом, — вынужден был признать Ришелье.