Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

И в самом деле очаровательная — не старше двадцати пяти лет, с вьющимися черными волосами и глубокими карими глазами, в дорожном платье из темно-вишневого бархата. Сияние многочисленных драгоценных камней в перстнях, серьгах, цепочках и прочих женских украшениях свидетельствовало, что незнакомку никак нельзя считать ни девицей на выданье из бедной семьи, ни супругой какого-нибудь малозначительного человечка. Весь ее облик, таивший в себе спокойную уверенность, все ее драгоценности, карета и кони несли на себе отпечаток знатности и несомненного богатства.

Таковы уж молодые люди восемнадцати лет — в особенности бедные дворяне из глухой провинции, с тощим кошельком и богатейшей фантазией, — что мысли д'Артаньяна приняли неожиданный оборот, способный показаться странным только тем, кто плохо помнит собственную молодость. Голубоглазая красавица миледи по-прежнему оставалась в его мыслях — но в то же время он был неожиданно для себя покорен и захвачен кареглазой незнакомкой, нимало о том не подозревавшей.

— И в чем же загадка, Планше? — спросил он незамедлительно.

— Знаете, что сделала эта красотка, когда приехала сюда два дня назад?

— Поинтересовалась, нет ли пришедших на ее имя писем.

— По-моему, вполне естественное желание, — сказал д'Артаньян. — И лишенное всякой таинственности.

— Быть может, сударь, быть может… Вот только она интересовалась письмами на имя Мари Мишон, белошвейки из Тура. Таковые письма нашлись, числом три, и были ей, понятно, вручены… Мало того, за эти два дня трижды приезжали самые разные люди, искавшие в гостинице опять-таки девицу по имени Мари Мишон, — и их, согласно недвусмысленным распоряжениям, к ней и препровождали… Вы и теперь не видите тут загадки? Если это белошвейка, то я, должно быть, епископ Люсонский…

— Совершенно верно, Планше, совершенно верно… — процедил д'Артаньян, вновь уловивший божественный аромат интриги. — Поскольку меж тобой и его преосвященством епископом Люсонским мало общего, то отсюда, согласно науке логике, проистекает…

— Мишон! — фыркнул Планше. — Вы-то сами верите, сударь, что эта дама может носить столь плебейское имечко?

— Ни в малейшей степени, Планше…

— Планше, нам обоим повезло, — великодушно признал д'Артаньян, не особенно раздумывая. — Ты обрел господина, с которым далеко пойдешь, а я — толкового слугу…

— Уж будьте уверены!

— Белошвейка Мари Мишон… — повторил в раздумье д'Артаньян.

— Белошвейка, ха! — воскликнул Планше. — Конечно, случается, что иные белошвейки разъезжают в каретах даже побогаче, но тут совсем другое дело… Тут чувствуется порода.