Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

 — Довольны? А теперь к бою, сударь, к бою!

Клинки скрестились. Д'Артаньян сразу определил, что Арамис предпочитает итальянскую манеру, при которой не дают клинкам расцепиться. Сам он предпочитал, выражаясь современным языком, более маневренную схватку — и, улучив подходящий момент, отразив несколько сильных ударов, сам сделал выпад, едва не отправивший мушкетера к праотцам. Арамис парировал удар, но клинки уже бесповоротно разомкнулись. Д'Артаньян напал в своей излюбленной манере: осыпая врага градом ударов со всех сторон, так что тот, хотя и более опытный в схватках, явно растерялся при виде гибкого и ловкого гасконца, обратившегося, казалось, в целую толпу блиставших остриями уроженцев Беарна.

Разъяренный тем, что ему не удается справиться с противником, коего он поначалу счел неопасным юным бахвалом, Арамис стал делать ошибку за ошибкой, а д'Артаньян, мастерски используя промахи мушкетера, уже не на шутку теснил его.

Еще через несколько секунд острие шпаги д'Артаньяна пронзило плечо Арамиса. Тот, бледнея на глазах, попытался было переложить шпагу в левую руку, но гасконец, выбив ее тем самым отцовским приемом, столь грозно взмахнул клинком, что Арамис, отступив на шаг, уже обезоруженный, поскользнулся на истоптанной траве и рухнул на землю.

Одним прыжком д'Артаньян оказался рядом и приставил острие к его горлу:

— У нас в Беарне сказали бы, сударь, что ваша жизнь в моих руках… Интересно, как эта ситуация именуется в Париже?

— Так же, сударь, — сдавленным голосом ответил Арамис, изо всех сил сохраняя достоинство.

— Любезный Арамис, — сказал д'Артаньян, которому кое-что вспомнилось вдруг.

Арамис вздрогнул, но отозвался непреклонно:

— Это не та сделка, сударь, на которую согласится настоящий дворянин.

— Прах вас побери, быть может, вы и правы… — задумчиво сказал д'Артаньян, отводя клинок. — Ладно, дарю вам жизнь без всяких условий, но вашу шпагу вынужден потребовать… кажется, я имею на это право?

— Несомненно, — сказал Арамис, все более бледнея от потери крови.

Д'Артаньян, гордый победой и оттого великодушный, помог ему подняться, отвел к Люксембургскому дворцу и, усадив на ступени, позвонил в колокол у входа, справедливо рассудив, что обитатели дворца уже свыклись с подобными подкидышами не хуже монахинь, коим подбрасывают под ворота незаконнорожденных младенцев.

— Ну вот, любезный Арамис, — сказал он покровительственно. — Все, что мог, я для вас сделал, так что честь моя не задета.