Да, Босс! (СИ)

Адам всегда гордился своей мамой, не испытывая никакого сожаления, что львиная доля того, во что был одет — не купленная новая одежка, а сшитая мамой из старых отцовских вещей. Несмотря на то, что жили они достаточно скромно, Адам помнил первые семь лет своей жизни как очень счастливое время.

А потом мамы не стало. И вместе с ее уходом детства не стало тоже.

Отец замкнулся в себе, а Адам — в учебе. Особенно хорошо ему давалась математика. Арифметические задачи понять было гораздо проще, чем то, почему мамы больше нет.

— Ты кто? — ворвался в воспоминания звонкий детский голос.

Адам взглянул вниз — запрокинув голову, на него с интересом смотрел мальчик лет четырех, в синей курточке и белой вязаной шапке со смешным помпоном. Левандовский присел на колени, чтобы быть с ребенком примерно на одном уровне, и задумчиво потер переносицу, думая, как ответить на простейший, казалось бы, вопрос. На пальце бледным белёсым светом сверкнуло кольцо и, покачав головой, Адам честно признался:

Ребенок посмотрел на него серьезно и сказал:

— Это — плохое слово.

— Ты прав, — улыбнулся Левандовский и протянул ребенку руку: — Меня зовут Адам. А тебя?

Маленькая детская ладошка нырнула в его огромную ладонь и Адам осторожно ее пожал.

— Очень приятно, — ответил серьезно Левандовский.

— А ты откуда? — спросил Боря, с любопытством его разглядывая. — Я тебя раньше не видел.

— Мама говорит, что нельзя уходить далеко от дома одному.

— И это правильно. Но мне можно, я уже большой. — Левандовский поймал себя на том, что все ещё улыбается.

— Боря! — рядом раздался укоризненный голос и подошедшая к ним молодая женщина взяла мальчика за руку. — Не приставай к дяде. Извините, — обратилась она к Адаму. — Он чересчур общительный.

— Ничего, — ответил он, поднимаясь на ноги. — У вас чудесный ребенок.

— Спасибо. — Женщина чуть помедлила, а потом повернулась, чтобы увести сына. — До свидания.

— До свидания, — ответил Адам. — Пока, Боря.

— Пока, — ответил мальчик и помахал ему рукой на прощание.

Левандовский же смотрел, как они уходят и думал о том, так ли уж страшно иметь семью.

Да — потому что страшно терять.

И нет — потому что в детях продолжалась жизнь.

Не в фирме, которую ему даже некому будет оставить. А в тех, чье значение для себя отрицал много лет.

А ведь если бы у него были дети, он мог бы вместе с ними заново прожить то, чего был лишен. И мог бы дать то, чего не было у него самого.

А вместо этого он пошел и фиктивно женился.

Левандовский на мгновение представил Еву с ребенком — их общим ребенком — и понял, что эта картина не вызывает в нем отторжения. Напротив — захотелось вдруг, чтобы это было по-настоящему.

Может быть, ещё не поздно сделать из того, что началось как грубая сделка, то, о чем никогда не думал раньше.