Дилемма Золушки

На этот раз оператор снимал крупные планы, вот только делал он это бессистемно, по всей видимости подчиняясь командам режиссера в наушниках.

Я неприязненно покосилась на Евграфа Носкова. Верно сказала Марфинька, плохой он режиссер.

Камера сначала одного за другим выхватила с полдюжины колоритных зрителей и только потом удостоила вниманием бенефицианта на сцене. Барабасов уже выдвинулся из-за кулис и шагал, перебирая струны гитары. Камера взяла сначала левую руку на грифе, потом правую на струнах. Остро блеснул лаком корпус инструмента, красиво взвихрился кружевной манжет рукава.

– Лицо, лицо покажи! – сердитым шепотом потребовала я.

Как же! У режиссера были свои оригинальные творческие задумки. Камера максимально наехала на резонаторное отверстие в деке – как будто нырнула в черную дыру. С учетом близкой трагедии это воспринималось как зловещее предзнаменование.

Потом бескрайний мрак сжался в плотный черный кружок, камера четко показала украшающую голосник розетку, размыв порхающие над ней пальцы в подобие трассирующих следов. Это теперь тоже смотрелось совсем не так, как до гибели Барабасова: выразительной визуализацией его исчезающего следа в жизни и искусстве.

Как будто режиссер загодя собирал эффектные картинки для фильма-некролога!

Я остро глянула на Носкова уже не с легкой неприязнью, а с тяжелым подозрением.

И ведь это его голос звучал в «ухе» у несчастного Бориса Ивановича! Так не Носков ли буквально свел его в могилу?!

– Лицо, лицо! – обрадовалась Ирка, неотрывно наблюдающая за происходящим на экране.

– Успел, молодец! – похвалила я неизвестного оператора.

Он наконец оторвался от изучения инструмента и навел объектив на артиста. Очень вовремя: судя по таймеру в углу экрана, спустя считаные секунды Барабасову предстояло досрочно закончить и творческий путь, и жизненный.

Я стукнула пальцем по нужной клавише, останавливая воспроизведение видео, чтобы по кадрам рассмотреть то, что любитель поэзии Петя Солнцев назвал бы «рядом волшебных изменений милого лица».

Получилось что-то вроде триптиха – серия из трех портретов, каждый со своим настроением.

На первом Барабасов выглядел меланхоличным и томным. Взгляд устремлен в неведомые дали и расфокусирован, брови заломлены, на губах печальная полуулубка.

На втором брови подскочили выше, а рот приоткрылся шире, нежели того требовало лирическое песнопение. Взгляд прояснился, хрустальная слезинка испарилась.

На третьем оператор не удержал картинку, лицо Барабасова осталось в кадре только нижней половиной, позволяющей видеть лишь гримасу перекошенного рта.

А в следующую секунду артист вовсе ушел и из кадра, и из жизни.

Запись остановилась. Пару секунд я смотрела на темный экран.