До последнего солдата

Он послал их всех к черту и приказал: «Садись в самолет, сержант. В Москве я сам разберусь, что к чему». И настоял на том, чтобы действительно сел, хотя я не хотел подводить его.

Слушая, его Штубер одобрительно и в то же время задумчиво кивал головой.

— Не зря Беркут немного напоминает мне Отто Скорцени, нашего первого диверсанта рейха, — молвил он, когда Крамарчук завершил свой рассказ. — Впрочем, вряд ли вы слышали о таком.

— О том, который похитил Муссолини? Почему же, слышал. Беркут рассказывал, потому что сам интересуется этим диверсантом.

— Неужели интересуется?

— Очевидно, хочет знать, как работают германские коллеги.

— Вот видите, как много у нас тем для разговора, — остался доволен такой информированностью Штубер. — Кстати, где вы базировались? — с явной усталостью в голосе поинтересовался он.

— На Лазорковой пустоши. Можешь пойти убедиться.

— Значит, остальных партизан там уже нет? — задумчиво проговорил Штубер, поняв, почему партизан так охотно назвал место базирования. — Интересно, как Беркуту удалось спастись? Ну, говори-говори…

— Зачем тебе такие подробности?

— Только затем, что по-человечески интересно.

Своему командиру этим рассказом ты уже все равно не навредишь.

— Задушевный ты весь какой-то, эсэс, — болезненно улыбнулся Крамарчук. Он говорил, с трудом шевеля распухшими губами.

— Слушай, сержант, ты храбрый парень, которого я запомнил еще по доту. Я не требую от тебя никаких тайн. Да и какие у тебя могут быть тайны? Но то, что знаешь о спасении Беркута, ты мне все же выложишь. Иначе тебя будут пытать так, как не пытали до тебя никого и никогда. Даже во времена инквизиции.

— Штубер произнес это спокойно, почти сочувственно.

Да Крамарчук и сам понимал, что барону только для того и понадобилось оттягивать казнь, что появилась необходимость с пытками выведать у него подробности побега Беркута.

— Как ты проверишь, всю правду я сказал или нет?

— Душу выверну. Так что не надо торговаться со мной, сержант, — отчаянно повел подбородком барон. — И отмалчиваться тоже не советую.

Вместо ответа Крамарчук лишь устало посмотрел на него сквозь припухшие веки, приказал полицаю-конвоиру: «Заводи уже, аккурат!» и, не ожидая распоряжения, направился к зданию полиции.

Всем, кто сидел в кузове машины (на ящиках с патронами, гранатами и американской тушенкой, между несколькими мешками сухарей, на которых покоились два ручных пулемета-«дегтяря»), — этот рейс уже начинал казаться какой-то невероятной гонкой за смертью, прогулкой во фронтовой ад. И лишь «божественный капитан» (все, даже Арзамасцев, называли его теперь так, как прозвал лейтенант Глодов) вел себя совершенно невозмутимо.