До последнего солдата

Это действительно правда, что Беркут получил чин капитана? Слух такой пошел.

— Почему слух? Сама святая правда. Десантники из Москвы приказ привезли. Звание, вместе с орденом Красной Звезды. Считаете, что не заслуживает?

— Если бы Москве потребовались мои рекомендации, Беркут получил бы их, — без тени иронии произнес барон.

— Так при случае и передам капитану Беркуту, что рекомендовали бы. Или, может, прикажете передать еще что-либо?

— Его действительно перебросили на советскую сторону?

— Какой мне резон врать? Переправили, конечно.

— Неужели самолет прислали специально для того, чтобы вывезти капитана Беркута?

— Теперь это уже никакая ни тайна. За ним действительно прислали самолет. Охраняя этот самолет во время его вынужденной посадки, — потому что его подбили зенитчики, — я и попал в руки вашим костоправам.

— Теперь это уже действительно никакая не тайна, — охотно поддержал его Штубер.

— Тем более что Беркута вы уже давным-давно «расстреляли», — насмешливо напомнил ему сержант Крамарчук.

— Ну что вы хотите? Полицаи, — презрительно объяснил фон Штубер. — Чего только не накрутят! Особенно если местное гестапо не проконтролирует.

Допрос все еще происходил в огражденном высокой кирпичной стеной дворе полицейского управления, куда Крамарчука вывели якобы для расстрела, и он все еще стоял без сапог, в мокрых, полуразмотавшихся портянках. Впрочем, это даже трудно было назвать допросом, настолько спокойно и ненавязчиво задавал свои вопросы Штубер, и настолько они казались теперь сержанту отвлеченными, ни к чему его не обязывающими.

— Вот аккурат принес, как вы приказали, — появился с сапогами в руках полицейский.

— Это не мне, а сержанту Крамарчуку, — с ухмылкой напомнил ему барон.

Полицейский — рослый, рано поседевший увалень с широкими, и тоже полуседыми, бровями удивленно как-то взглянул на Крамарчука, на его разутые ноги, и швырнул сапоги к его расползающимся портянкам.

— Подними, — вдруг жестко приказал ему Штубер.

— Это аккурат его сапоги, пусть обувается, — не понял его полицай.

— Я сказал: подними, — рванул гауптштурмфюрер кобуру. А когда полицай трусливо подхватил истоптанные сапоги сержанта, потребовал: — Дай ему в руки и извинись за то, что разул.

— Но разувал не я, — испуганно покачал головой полицай. — Аккурат не я, а Федорчук. Взводный наш может подтвердить, что Федорчук. Да и кто мог знать, что такая промашка выйдет?! Его ведь аккурат должны были расстрелять, так зачем ему, расстрелянному, сапоги?

— Мне наплевать на то, кто именно его разувал. Верни и извинись. Иначе сейчас же расстреляют тебя. Прямо здесь, и аккурат в сапогах.