До последнего солдата

Если же окажется, что за немецкой, тогда вообще будет «весело». После этого, второго, «изгнания из небес» Беркут уже не сомневался, что это из-за него, войной этой проклятого, так адски не везет и машине, и тем, кто ей доверился. Не сомневался настолько, что готов был встать перед летевшими вместе с ним на колени и покаянно повиниться. Если бы только это помогло.

…И все же в глубине души капитан все еще надеялся, что территория эта красноармейцами уже освобождена. И даже подумал, что еще до рассвета следовало бы связаться со штабом любой красноармейской части, отбуксировать машину подальше в тыл и, где-нибудь замаскировав ее, вызвать авиаремонтную бригаду. А заодно — сообщить в Украинский партизанский штаб, что командир армейско-партизанской, как ее называли в «Центре», диверсионной группы капитан Громов, он же «капитан Беркут», прибыл из-за линии фронта и ждет дальнейших указаний.

Но для того, чтобы все это стало возможным, следовало встретить еще хотя бы одну живую душу в красноармейской шинели. Хотя бы одну. Но обязательно живую.

Горизонт в той стороне, куда они направлялись, чуть-чуть посветлел. Однако трудно было понять: то ли эта светлая полоса предвещала рассвет, то ли она была всего лишь отблеском далекого зарева. Но пока казалось, что ночное сияние источает сама земля, словно бы одаряет всех воюющих и страждущих на ней лучами вселенского озарения.

— Хоть бы пулемет какой-нибудь затявкал, если уж ракеты жалко, — проворчал Арзамасцев, находясь где-то справа от Беркута. — Фронтовики, мать их так! Передний край, называется, держат!

— Просто ни те, ни те не догадываются, какой генералиссимус их инспектирует! — с той же угрюмостью ответил ему Беркут, уже распластавшись на земле.

И только теперь, выбарахтываясь из грязи и снега, понял, что холмик, на который он, споткнувшись, упал и с которого открылся ему «нимб озарения», на самом деле был спиной солдата, зависшего на двух снарядных ящиках. Уже поднимаясь, он увидел запрокинутую голову, чудом удерживавшуюся на разорванной, обмерзшей — заледенелая кровь с грязным снегом — шее.

— Где ты, капитан? — встревоженно спросил Арзамасцев, оказавшись по ту сторону перекосившегося орудия, подбитого на самом бруствере окопа. По партизанской привычке ефрейтор все еще обращался к нему на «ты», упуская официальное «товарищ».

— Самому хотелось бы знать… где я! — прорычал Беркут, медленно поднимаясь посреди груды разбитых ящиков, сплющенных гильз и растерзанных тел. — Сотворил бы кто-нибудь надо мной молитву, возможно, этот кошмар и развеялся бы! Должны же и мы с тобой когда-нибудь проснуться.