До последнего солдата

Но что-то продолжало удерживать его в этой теплой и такой немыслимо уютной кабинке.

— Ладно уж, коль сели, будем ехать, — рассудил он. — И вам спокойней, и нам надежно, что теперь уже не потеряемся.

— Ну, смотрите, капитан. На вашем месте, я бы все добровольно в это пекло не лез.

— Что вы знаете о пекле, сержант, за своим рулем-баранкой сидя? — вздохнул Беркут.

— Оно верно, в атаки нам ходить не приходится, а с другой стороны, сколько вон по обочинам дорог таких рулятников, как я, покоится. Тут уж кому где выпало пасть. Эй, ефрейтор, — тут же крикнул он, приоткрывая дверцу. — Душу себе и все прочее не отморозил?!

— Снежок вон какой ранний в этих краях предкарпатских. Там, под кабинкой, под брезентом, шинелька запасная, «ремонтная», как мы говорим. Так ты укройся, как у тещи под периной будешь.

— Порядок! Ты, главное, из колеи не вылезай.

— И брезентом укройся, руль-баранка, тогда уж точно теплым довезу! А ведь не ушел, — довольно ухмыльнулся водитель, закрывая дверцу. — Сидит. Поближе к командиру.

— Просто побоялся возвращаться один этим страшным полем.

— Да, намолотило здесь вчера. И наших, и фрицев. Будет работы похоронщикам. Вот твой и побоялся. Хотя…

— Из плена мы с ним… Из эшелона бежали, — Беркут почему-то решил, что только это обстоятельно способно объяснить водителю открытое неповиновение Арзамасцева. Объяснить и оправдать. — Почти всю Польшу прошли. Затем в партизанском отряде повоевали. Сроднились, уже и приказывать как-то неудобно.

— То-то я гляжу: со шмайсером! Заметил у кабины — душа похолодела. Шпрехает по-нашему, форма тоже вроде… а на груди шмайсер. Как у эсэсовца. Ну, думаю: «Немцы диверсантов сбросили!»

— Для диверсантов у них нашлись бы наши ППШ, — успокоил его Беркут, и теперь уже сам открыл дверцу, чтобы отсюда, с холма, присмотреться к сероватой полоске, открывшейся ему в низине между двумя холмами.

— Правду гутаришь: для диверсантов у них наши «гавкалки» нашлись бы. Не скумекал, руль-баранка. — А после небольшой паузы тем же простуженным и монотонным голосом объявил: — Вот это она и ecть, речушка-кровавушка! Нахлебались из нее наши хлопцы, ох, нахлебались! Вспомнишь — так…

Договорить водитель не успел. Взрыв снаряда оказался таким сильным, что Беркуту почудилось, будто машину швырнуло в сторону вместе с вершиной возвышенности, на которую она натужно выползала.

Несколько минут в кабинке царило напряженное молчание. Водитель налег грудью на баранку, словно боялся, что машина перестанет слушаться ее, а Беркут тем временем всматривался в рассветную серость долины, словно бы пытался разглядеть там немецких пушкарей, решивших поупражняться в стрельбе по движущейся мишени.