Дорога на две улицы

Слишком многое она в Эле не принимала, со многим не могла смириться.

Ставила такой вот барьерчик: она такая, а вот я – другая.

Не принимала, а пользовалась. Пользовалась всю жизнь. От помощи никогда не отказывалась.

Поняла только теперь – любила. И ближе подруги у нее не было. И вернее тоже.

И еще горевала Ольга. Потому что понимала – ушел из жизни человек, на которого можно было рассчитывать. И быть уверенным, что не предаст и не бросит.

Много в жизни таких вот людей?

Оказывается – совсем мало. Такая вот потеря…

А «несчастный» вдовец, ливший горючие слезы, скоро «обженился». Причем по всем правилам, через загс.

На их с Элей домработнице. Жившей у них дома добрый десяток лет.

Счастливицу звали Зиной, и было ей около сорока. Молодая, здоровая, простецкая деревенская баба.

Хозяйство и финансы она быстренько прибрала к рукам. Яшкой, старым дураком, помыкала вовсю.

Даже Эдика построила – небывалый случай. Пьяного в дом не пускала, денег не давала и девок паскудных его вмиг разогнала.

Яшка был счастлив – можно было снова ни о чем не думать, собирать значки и монеты, часами раскладывать марки в толстенные кляссеры. Много и вкусно есть, долго спать и читать книги.

И… снова радоваться жизни.

В общем, жизнь продолжается. И ничуть, кстати, не хуже, чем была!

Про годовщину Элиной смерти Яша забыл. На упрек Елены растерянно пробормотал:

– Ну, Леночка, возраст! И к тому же – моя рассеянность, ты же знаешь!

Поминальный стол накрыла Елена. Так и посидели – своей семьей. Яша со строгой супругой после кладбища отбыли домой:

– Дела, знаете ли! Да и давление у Якова сегодня пошаливает, – хмуро бросила Зинаида.

Милый сынуля Эдик, естественно, тоже не появился, и этому никто и не удивился.

Борис теперь, после больницы, Елену от себя не отпускал – совсем. Когда жена собиралась в магазин или в аптеку, он держал ее за руку и… капризничал, как ребенок. Каждый вечер перед сном она читала ему что-нибудь из толстых журналов – «Новый мир», «Знамя», «Иностранку».

Иногда посреди чтения он засыпал. Тогда она осторожно выпрастывала свою руку из его и тихонько, на цыпочках, пыталась выйти из комнаты. Иногда получалось, чаще – нет. Он тихо всхлипывал и, не открывая глаз, шептал:

– Не уходи, Ленушка.

И она опять присаживалась на край кровати.

Однажды он попросил ее принести альбом с фотографиями детей.

Этот альбом, разделенный на четыре части, подписанные синим фломастером – «Маша», «Ира», «Леля» и «Никоша», – был собран Еленой к пятидесятилетию мужа. Под фотографиями были подписи типа: «Машуля в Анапе», или «Лелькино первое сентября», или «Никошин заплыв».

Он долго рассматривал альбом, задержавшись на страницах с фотографиями Машки-большой. Елена тихо вышла из комнаты.

Спустя полчаса, волнуясь, зашла.