Дорога на две улицы

И дело тут вовсе не в деньгах. Деньги можно давать и так.

Просто она видела, как загораются глаза отца, когда она входит в квартиру. Как он, несмотря на протесты Елены – дай ребенку прийти в себя! – торопится поделиться с дочерью последними новостями. Почерпнутыми, естественно, из «Лелиного ящика».

Как теплеют глаза матери, которая ненароком погладит ее по плечу и бросится разогревать ужин. Как вдвоем они, ее «старики», будут сидеть на кухне, рядышком, напротив нее и открыто любоваться ею.

Как Машка, пронзенная капризной «амурьей» стрелой, будет болтаться под дверью ванной и канючить: «Лель, ну Лель! Ты скоро?».

А утром мать вскочит ни свет ни заря и будет варить Ольге овсянку и какао – «Надо, Лелька! С твоим-то желудком!».

А отец с вечера обязательно натрет вонючим гуталином ее итальянские ботинки – о боже!

И, не признавая никаких нововведений, будет настаивать на том, что гуталин – лучшее средство. Проверено временем.

И в подъезде она будет снова оттирать бумажной салфеткой жирный вонючий гуталин с несчастных нежных ботинок.

Еще одним из домашних удовольствий, кроме перечисленных выше, было новое – наблюдать за отношениями родителей. Тоже вполне себе новыми.

Эти два голубя теперь не расставались ни на минуту. Завтрак, домашние дела. Отец при матери, не отходит. Принимает горячее участие даже в готовке обеда – натрет морковь или порежет лук.

Мать гладит белье – отец складывает в стопки. Мать моет пол – отец выжимает тряпку.

Дальше променад. Под ручку, чин-чинарем. Магазин, аптека, сквер.

Обед, дневной сон, телепередачи, вечерний чай и – ожидание. Машки и Ольги. И еще – звонка от Никоши. Непременного, и слава богу, теперь ежевечернего. Созвон с Гаяне: «Как давление, все ли в порядке?»

Любимая фраза отца: «Как же я счастлив, когда все дома!»

Только после всех этих обязательных дел он шел в свою комнату и принимался читать. С абсолютно блаженным и счастливейшим видом.

Ольга с удивлением наблюдала, как родители, жившие прежде каждый своей жизнью, чувствуют друг в друге такую неистребимую, просто «героиновую» потребность, что становилось даже страшновато. Мысли-то были всякие. Теперь, к старости, их жизни сплелись так тесно и так крепко, что казались они сиамскими близнецами, существование которых друг без друга физически невозможно.

Елена, постаревшая как-то внезапно и сразу, худая до прозрачности, а оттого словно стеклянная, хрупкая, и отец, такой же сухой и седой, смотрелись, словно брат с сестрой.

На лице Елены теперь постоянно блуждала слабая и нежная улыбка.

Улыбка счастливого и спокойного человека, не имеющего к жизни ни малейших претензий.

Как-то Ольга спросила:

– Не устаете друг от друга? Все-таки двадцать четыре часа вместе, без передыху.