Дорога на две улицы

Сам ушел в баню – так называлось крошечное строение с закопченными дочерна низкими потолками.

Через пару дней за чаем Семен объяснил ей, что дом это бабкин, бабка давно померла. С родителями связи нет, хотя они живы-здоровы и живут в Москве, в высотке, между прочим. Отец из больших начальников, коммунист и ярый сталинист. С развенчанием культа вождя категорически не согласен. Мать – тихая забитая домохозяйка, безропотная отцовская прислуга, дрожавшая от одного его взгляда.

Зима оказалась теплой и малоснежной. Бывало, что Эля и Семен молчали по несколько дней. Но это совсем не было тягостным. Он уходил в лес, надолго. Иногда удавалось подстрелить зайца или какую-нибудь птицу. Один раз забил огромного лося. Тогда у них был праздник. Мяса хватило почти на два месяца.

Однажды нагрянул местный участковый. Потребовал у нее паспорт. Она вынула из ушей сережки и протянула ему. Он долго и внимательно их разглядывал, потом тяжело вздохнул и буркнул: «Живите пока. Только чтобы тихо было».

Ждали весны, тепла. Он рассказывал, как много в лесу ягод – земляника, черника, брусника, малина. А по осени на болоте полно клюквы. И грибов – море. Да и рыба в речке имеется.

И они стали ждать лета. Иногда она ловила на себе его взгляд – и все понимала. По этой части она была явно опытней его. Он смущался и быстро отводил глаза. А она… Она прислушивалась к его дыханью по ночам. Стирая его рубаху, подносила ее к лицу. И ей нравился острый мужской запах его пота.

Она наблюдала за ним из окна – как рубил дрова, или растапливал костер, или освежевывал зайца. Когда они случайно касались друг друга рукой или плечом, оба, точно обжегшись, вздрагивали.

Она понимала, что происходит – и с ним, и с ней. И эта история была не похожа на все предыдущие. Совсем не похожа. И еще она знала, что никогда-никогда не пойдет к нему первая ночью. Потому что у них все не так.

Ей было очевидно, что та жизнь, которую они сейчас делят на двоих, скоро, совсем скоро непременно переменится. И станет ясной, спокойной и счастливой. И все же главное, что окончательно ясной. Не потому, что ясно ей было теперь, в новой жизни, все. Вопросов было множество. Просто эта ее нынешняя жизнь была прозрачной и чистой. Честной. Такой, про какую она и не мечтала. Не мечтала потому, что раньше о ней и не слыхивала.

Эля совсем не вспоминала о Москве. А если и вспоминала, то с таким ужасом, отвращением и страхом… что гнала от себя эти воспоминания поскорее.

Потихоньку от Семена она тоже взялась за чтение бабкиной Библии. Непонятно было почти все. И она не стеснялась задавать ему вопросы.

Он объяснял. Так ясно и просто, что все вставало на свои места.

Иногда по ночам ее охватывал ужас за всю прошлую жизнь. Про то, как она ею распоряжалась.

Конечно, она ждала.