Дорога на две улицы

Ждала от него слов и каких-нибудь действий.

А Семен только чаще и внимательнее теперь ее разглядывал – словно о чем-то глубоко раздумывал. А однажды бросил:

– Не спеши, всему свое время. Все будет хорошо, – улыбнулся он.

Она успокоилась и сразу в это поверила.

В начале мая, неожиданно теплом, он собрался в дальний лес – возможно, на пару дней. Сказал, что пошли грибы – сморчки и строчки. И возможно, появились кряквы. Эля положила ему в рюкзак хлеба, яиц, вареной картошки, пачку заварки и котелок – закопченный и помятый с боков.

Эля принялась за уборку – вымыла маленькие тусклые окошки, отскребла ножом полы, проветрила матрасы и подушки. И даже испекла пирог с сухими грибами – кривобокий и пригорелый с боков.

Семен не появился ни через два дня, ни через три, ни через неделю. Она почти не спала и все выходила на дорогу. Через три недели поняла – он не вернется. Что-то случилось. Идти по следам было страшно – да и какой из нее следопыт!

Пошли дожди – сильные, сплошные, плотной стеной.

По ночам она сидела, поджав ноги, на скрипучей кровати и плакала. От страха, обиды и боли. Понимала, что и этот ветхий приют отказал ей в гостеприимстве. И это недолгое и, наверное, мнимое спокойствие закончилось. Она опять одна – на всем белом свете. И опять надо что-то придумывать и как-то выживать.

Ночью она смотрела на икону и молилась, чтобы он вернулся.

А однажды подошла к киоту и сказала:

– Обманул! Я ведь почти в тебя поверила! А теперь не верю! Ни Тебе, ни в Тебя! Нету Тебя и не было! А если бы был – Ты бы так со мной не смог!

Схватила икону и со всего размаха шваркнула об пол.

В конце июня она собрала свои нехитрые пожитки, написала записку, понимая, что адресат ее не прочтет, закрыла дом и уехала в Москву. В Сенином доме оставаться ей было страшно.

Устроилась на кондитерскую фабрику – там давали койку в общежитии. Фасовала зефир. От запаха ванили тошнило и кружилась голова. Сладкое она с тех пор возненавидела на всю жизнь. Даже кофе пила горький. Очень крепкий и очень горький – как моя жизнь, шутила она.

Соседки по комнате ее не любили – молчунья, в разговоры не вступает, себе на уме.

Они наряжались по вечерам, душились терпкими, невыносимыми духами, завивали горячим ножом волосы, отчего в комнате вечно пахло паленым. И спешили в кино или на танцы. После танцев жарко обсуждали кавалеров и соперниц. Ссорились, бранились, пили пиво и жарили яичницу.

Она лежала на кровати и читала. На нее бросали презрительные и осуждающие взгляды.

С кондитерской фабрики она ушла через полтора года – устроилась на швейную. Там хотя бы не было невыносимых запахов карамели, ванили и шоколада. Пахло только тканью и пылью.

А в общежитии было все абсолютно так же – те же разговоры, те же духи и те же скандалы.