Дверь на двушку

Лишь однажды он переоценил свои возможности, и одной боевой ведьме удалось задеть его смазывающим реальность заклинанием… Вот он – шрам и выцветшая бровь! Кажется, будто художник неудачно пролил на акварель воду, а после губкой провел по четкому контуру.

То ли оттого, что он был полон ненависти, то ли из-за взятой закладки, нырять Сухану становилось все тяжелее. Вскоре даже у Первой гряды он ощущал себя как в парилке. Дышит, вытирает пот… сделает пару ударов саперкой, отваливая пласты земли, и снова дышит… И так пока, окончательно сдавшись, не перевалится животом через седло и не вернется в наш мир с пустой сумкой и злобой на берсерков. Хоть на что-то я еще годен! Ну, где вы там? Подстерегаете меня, надеюсь?

Можно ли предположить, что случайности все же существуют? Например, если сейчас я возьму кисть и ведро с краской, пойду по улице и буду мазать всех прохожих подряд, то означает ли это, что все люди, которых я испачкал, были к этому предназначены? Их что, специально собрали для этого вместе?

Но как же Сухан ненавидел в те дни ведьм и берсерков! Сильнее, чем собака – сама почти волк – ненавидит настоящих волков. И что-то сложное есть в этой ненависти, что-то противоречивое. Что ж… Металл, конечно, твердая вещь, но, плавясь, и он меняет форму. Так незаметно переплавился и сам Сухан.

– Да, крови ты им тогда попортил немало… – усмехнулся Боброк. – Признаться, я много о тебе думал. С тобой была связана тайна. Когда человек что-то очень сильно ненавидит – стоит приглядеться, почему он это делает. Не исключено, что это зона борьбы, зона воспаления.

– Я не уходил из ШНыра еще долго! Моя пчела до сих пор жива! – неохотно произнес Сухан, но пчелу не показал. Она еще ползала, но выглядела скверно. Маленькая, потемневшая, легкая как мумия.

И Сухан стал рассказывать о своих последних месяцах в ШНыре. Он устраивал засады, разносил отсекающие закладки, мгновенно наносил удар и мгновенно исчезал. За его голову была назначена награда. Берсерки и боевые ведьмы выслеживали его день и ночь, как некогда Боброка, когда Сухан внезапно ушел из ШНыра.

– Почему? – спросил Боброк. – Причины?

Сухан шевельнул длинными руками, лицо его стало сердитым:

– Много причин. И нырять едва мог… и жарко все время… просыпаешься в липком поту, хотя кругом все мерзнут. И в Меркурии я стал разочаровываться. Он был великий шныр, но несчастный человек. Любил пегов… да… и нас всех любил… но он был обычный человек, со слабостями, не сверхсущество… Я боялся, что, если останусь, он перестанет быть для меня идеалом… А ведь только Меркурий удерживал меня в ШНыре. И вот однажды я просто ушел. Утром собрался и, ни с кем не прощаясь, отправился по полевой дороге к электричке.