Елена Троянская

Геланор изобрел способ выстроить четыре этажа. Дворец будет возвышаться над всеми троянскими постройками и являться самой высокой точкой обзора, откуда будут видны и долина, и Геллеспонт, и Эгейское море. Узнав о планах Агамемнона, я с ужасом ждала, что мне может открыться оттуда.

— У меня в Спарте был маленький станок, — ответила я.

Я была неплохой ткачихой, но размер станка ограничивал мои изделия, как и воображение.

— Тебе нужен большой станок. Троянские мастера усовершенствовали ткацкие станки. Ведь чтобы выткать историю или легенду, нужен особый станок.

Истории.

Легенды. Мы, женщины, тоже можем быть поэтами — мы рассказываем о наших сокровенных чувствах с помощью разноцветных ниток вместо слов.

— Сколько времени понадобится мастеру, чтобы изготовить станок для меня? — спросила я: мне не терпелось приступить к работе.

— Немного. Их устройство не так уж сложно.

— Мы всю зиму ткем, — заметила Креуса. — Больше нечем заняться, когда над городом дуют свирепые ветры.

— Мы сами создаем свой мир, — улыбнулась Андромаха. — Мы рисуем сцены с помощью шерсти, погружаемся в них, а когда отрываем глаза от работы — уже вновь наступила весна.

— Весна! — вздохнула Лаодика. — Я уже мечтаю о ней. Зима кажется такой долгой!

Что-то принесет им эта весна? Не гиацинты и фиалки, которые они так любят, а корабли с войском Агамемнона.

— Да, это правда, — согласилась я. — Но лучше бы она в этот раз никогда не кончалась!

Все собрались расходиться, а меня Андромаха знаком попросила задержаться. После ухода девушек в комнате стало ощутимо холоднее, несмотря на жаровни.

— Всех нас тревожит будущее, — сказала Андромаха, плотнее закутываясь в плащ.

— Да. — Я только кивнула, боясь говорить.

— Я беспокоюсь за свою семью: они живут далеко отсюда, на юге. Я беспокоюсь за матушку.

Мне так хотелось поговорить с ней как с подругой, без недомолвок. Посмею ли я?

— Андромаха! Я должна тебе признаться… Моя матушка… она покончила с собой.

Она отшатнулась, или мне показалось? На ее лицо набежала туча.

— Елена! Как ты можешь носить в себе такое горе?

— Я не могу. Я не ношу его. Я корчусь под ним.

— Кто тебе принес эту весть?

— Купец. На ярмарке…

— И ты держала это в себе столько времени?

— Парис тоже знает. Она убила себя из-за нас.

Поэтому нам нелегко друг с другом.

По ее щекам покатились слезы.

Я отерла ее слезы своей рукой и сказала:

— Надо жить. Мы обязаны.

Я пожалела, что завела этот разговор: он ранил меня, как острый кинжал.

— Возможно, только дав новую жизнь, мы обретем радость. Но пока…

— Пока ничего… — Она покачала головой и вздохнула. — А как у тебя?

Я улыбнулась в ответ:

— Мы пойдем на гору Ида?

— Там этой осенью будет праздник плодородия. Он очень древний и дикий, в нем могут участвовать только женщины.