Филькина круча

Они помнят скрежет шпателя, которым снимали корки от дерматита. А нос – запах вареной требухи и примешанный к нему потный дух отца, вернувшегося с работы.

Лелеять, беречь, распутывать. После ухода отца мать стала холодной, отстраненной, требовательной. Наташа не помнила конкретных ругательств, которые мать каждый день обрушивала на ее отца, но до сих пор она чувствовала, как по спине бегут колкие мурашки, а тело с ног до головы облепляется вязкими вонючими кусками грязи, от которой невозможно отмыться даже если тереть, тереть, тереть до боли, до красноты, до разрыва покровов.

Если бы отец увидел ее тогда, он свернул бы матери шею. Но Наташа не видела его с того самого момента, когда он пришел ее забирать из больницы в ее четыре года. В какое платье, какие трусы и колготки он переодевал ее тогда, найти в памяти было невозможно, но волоски на спине и сейчас отзывались на то далекое скольжение теплой ладони.

Настя наконец заплакала. Наташа встала с дивана. Голова гудела, кости ломило так, будто ее держали часами связанной и только потом, сжалившись, освобождали. И так несколько дней подряд. А может, это был пыточный стол?

Наташа сделала неровный шаг, потом второй, сердце зашлось, в глазах побелело.

Наташа вытянула руки вперед и, шаря в пустоте, поковыляла к спасительному бортику кроватки. Когда она уже была готова упасть, пальцы крепко ухватились за твердую деревянную опору. Немного отдышавшись, Наташа подняла голову: дочь отчаянно молотила ручками и ножками по воздуху и истошно орала.

Наташа улыбнулась, погладила дочь по головке, нащупала в кармане толстовки сухой пряник и всучила его Насте. Хриплый крик наконец сменился тишиной и торопливым причмокиванием.

Паха принес с улицы свежесть с длинным шлейфом перегара. Наташа вышла в коридор. Рот ее ощерился в язвительной улыбке:

Паха, немного пошатываясь и кряхтя, стянул сначала один ботинок, потом другой.

– Опять где-то без меня жрал, на?

Паха молча снял пуховик, поднял глаза на вешалку, но, в очередной раз вспомнив, что там не было крючков, аккуратно пристроил его на обувную тумбу, на которой уже валялась куча грязного шмотья, бутылок и скомканных газет.

– Че молчишь, а? – Наташа, прихрамывая, подковыляла к нему. Паха понуро стоял перед ней.

Руки его висели вдоль тела. В одной из них лежала книга. – Я тебя спрашиваю, чухон! – Наташа принялась колотить мужа в грудь.

– Э-э-э, женщина, че творишь? – Паха выставил вперед руки, укрываясь от ударов за тяжелым фолиантом.

– Гони мне пивас тогда!

– Сколько сегодня было?

– Паха, че, на? А Настюху на че кормить, а?

– Встань с дивана и свари еды нормальной. Хотя бы макарон. Ведь есть же. Ты женщина или бомжара какая-то?

– Да ты совсем попутал, что ли, Пах? Куда мне встать, я еле хожу.

– Тогда надо и ее отдать.