Глубокое течение

Солдаты открыли стрельбу из автоматов по окнам пылающей избы Маевских. Но хозяева ее в это время были уже в сарае и оттуда сквозь щель наблюдали за садом, намереваясь пробраться через сад к ручью и дальше — в лес.

Пелагея первая увидела пожар и дико закричала:

Карп со злостью толкнул жену и зажал ей рот ладонью.

— Молчи, дура! Пускай себе горит… Теперь и не то горит. Быстро в сад!

Уже за садом они услышали шум моторов и, оглянувшись, увидели, как все машины с солдатами на большой скорости выехали из деревни. Тогда они остановились и, дождавшись, пока на пожар сбежались люди, вернулись назад, к пылающей хате.

— Вы живы? Все? — обрадованно встретили их соседи.

— Ой, слава тебе господи, а то у меня душа не на месте была, — с облегчением вздохнула тетка Степанида и расцеловала Татьяну и Виктора.

— Дядька Карп, спасайте же добро-то! — крикнул кто-то из толпы.

Маевский махнул рукой.

Вечер был тихий, морозный. Ветра не было, и поэтому огонь перекинулся только на сарай в соседнем дворе. Но несколько мужчин влезли на крышу сарая и быстро погасили уже начавшую дымиться солому.

Изба Маевских догорала.

Пелагея бегала возле пожарища, подбирала полусгоревшие вещи и громко причитала.

Татьяна сидела одна в саду, у амбара, прижав к груди заснувшего Витю. Она так устала от пережитых волнений, что не могла ни двигаться, ни говорить, ни даже думать. Ей хотелось только одного — спать. И, в сущности, она спала — с открытыми глазами, и очнулась только тогда, когда кто-то остановился возле нее. Татьяна встрепенулась и подняла голову. Перед ней стояла двоюродная сестра Люба, дочь тетки Христины. Любе шел семнадцатый год, но выглядела она старше: она была выше Татьяны, да, пожалуй, и сильнее ее.

Люба стояла без платка, в одной кофточке, расстегнутой на груди. Татьяна заметила это и ласково спросила:

— Ты что ж так выскочила? Горячая какая! Этак и простудиться недолго. Садись хоть под одеяло. Вот сюда.

Люба села рядом. Татьяна укрыла ее одеялом и притянула к себе.

— Ты что молчишь, Любка?

— Маму убили, — тихо сказала она чужим, охрипшим голосом.

Татьяна не сразу поняла значение этих слов и некстати спросила:

— Кто… Фашисты, — и, секунду помолчав, Люба добавила: — Из автомата… в грудь.

Холодные мурашки пробежали по спине Татьяны.

Она взглянула в лицо сестры, освещенное пламенем догорающей избы. Ни одна черточка не дрогнула в нем, оно было бледным и словно окаменевшим. Только какие-то новые, незнакомые складки легли у губ, и от этого лицо стало значительно старше. Глаза Любы были сухими и неподвижными. В них отражались отблески пожара.

Люба не плакала. Татьяна поняла, что она не плакала и раньше. Горе в несколько минут состарило эту шестнадцатилетнюю девушку.