Голос вождя

По деревянной лестнице с крутыми узкими и шатающимися ступенями мы вышли на свет, в запущенный садик, где полудикие яблони перепутались с гигантскими кустами сирени. Я и Светлана едва успели проморгаться после темноты и вдохнуть свежего, хотя и пахнущего гарью воздуха, как эти два чертовых балбеса-ефрейтора буквально вцепились в нас и потащили. Как выяснилось через пять минут — в очередной подвал. Затем эти подвалы и дворики стали меняться с калейдоскопической частотой.

Едва мы отдышались, как к нам подошел Фогель-Птицын.

— А вы, господа, действительно весьма важные персоны! — с хмурым видом сказал гауптман. — Час назад из города вернулись наблюдатели и сообщили — полк внутренних войск НКВД начал тотальное прочесывание Минска — оцепляют квартал и проверяют каждую щель. А чтобы пресечь несанкционированные передвижения по улицам, на всех перекрестках установили усиленные пушечными броневиками и станковыми пулеметами посты пограничников. Серьезно за нас взялись! Боюсь, что уходить придется уже сейчас, не дожидаясь темноты, иначе клетка захлопнется! И еще… простите, господа, но вас придется связать! Кнаак!

Ефрейтор принес веревки, но связали нас в «легком» режиме — руки спереди, не сильно затягивая узлы. Едва нас «зафиксировали», как прозвучала команда «Форвертс» и диверсанты снова тронулись в путь. На этот раз — легкой трусцой. Опять мы двигались по подвалам и заброшенным дворикам, но через час вышли не в очередное подземелье, а в полуразрушенный цех какой-то фабрики.

Крыша сгорела и рухнула, одни колонны торчали повсюду, как скорбные трубы Хатыни. Иногда из-под завалов горелых досок выглядывали станины брошенных или полуразобранных станков, перекрученные короба вентиляции и прочий хлам.

— Форвертс! — ткнул меня кулаком в спину Кнаак, и мы вслед за немцами бегом, едва не поломав ноги в кучах мусора, пересекли «коробку» разбомбленного цеха. Оказавшись на большом фабричном дворе, где были разбросаны пустые дощатые ящики и исписанные, исчерканные, изорванные листы бумаги, диверсанты приблизились к воротам, покореженным близким взрывом.

Гауптман остановил группу и прислушался. Я и сам вскоре разобрал звук работавшего мотора. Минута — и во двор въехала полуторка. Из кабины выбрались два парня в форме красноармейцев — сержант и младлей.

— Залезайт! — скомандовал Кнаак нам со Светой, и мы подчинились.

В кузове мы сели у самой кабины, двое фашистов устроились по бокам, остальные — вдоль бортов, а гауптман занял место в кабине, рядом с водителем.

Машина тут же тронулась, по сложной кривой покидая фабрику, объезжая воронки и груды кирпича, поваленные деревья и брошенную технику — черные остовы сгоревших грузовиков и тракторов.