Голос вождя

Мы как будто немного сторонились друг друга, словно стесняясь не столь давней близости. Ну, мне так было даже проще.

Пока костер пылал, мы молчали, каждый думая о своем, а когда он прогорел, Сморкалова сказала:

— Знаешь, я за несколько дней на войне словно вторую жизнь прожила… И многое поняла. Ты, наверное, считаешь меня этакой комсомолкой-энтузиасткой, рвущейся на фронт? Нет, тут другое. Конечно, я очень хочу помочь нашим, хотя бы тем, что спасу раненых, которых тогдашний уровень медицины, по сути, приговорил к смерти, подчас мучительной. Но главное все же не в этом… Откровенна я только с тобой, и никому другому в этом не признаюсь. Понимаешь, все мои тутошние страдания и неудовлетворенности там, на войне, смело, как паутину веником. Когда Сталин предложил мне поднимать здравоохранение, я… У меня так и вертится в голове тогдашний образ — задыхающегося подводника, перед которым открылся люк, и вот он дышит, дышит и надышаться не может! Так и я. Мне вот так, запросто, предложили великолепную цель, на которую и целой жизни не жалко! И я, как говорится, в лепешку расшибусь, но выведу советскую медицину на самый высокий уровень, куда выше мирового. Ведь в 40-х никто еще не умеет, к примеру, сердце пересаживать или печень, не умеет удлинять кости ног или выжигать раковые клетки облучением. Это столько дел, столько… Голова пухнет, а душа поет! Понимаешь?

— Понимаю, Светочка, — серьезно ответил я. — У меня то же самое. Я бросил всю свою старую жизнь, она у меня прошла, как затянувшаяся болезнь. Мы ведь очень много знаем — я, ты, Кариков или Бат. И все это знание пошло на пользу нашему СССР. Хм. Раньше я эти слова — про Советский Союз — счел бы пафосом, но не теперь. Мне даже кажется, что именно я — самый счастливый из нас, поскольку пережил распад СССР. Не дай бог кому такое испытать! Мир рушился! А крушение государства — это всегда расцвет криминала, беспредела, войнушек и прочей дряни. Но здесь, вернее, там, в 40-х, я все это могу исправить. Да за это что угодно отдашь!

— Да… — вздохнула Сморкалова. — Только бы позвонил…

— Позвонит обязательно, не волнуйся. А где картошка?

Мы закопали в угли картофель и стали бездумно смотреть на тлеющие угли. Из сада накатывало сыростью и холодком, а от потухшего костра тянуло мягким жаром. Хорошо!

— Я тебе постелю отдельно, ладно? — пробормотала Света. — Ты не обидишься?

Я улыбнулся и помотал головой.

— Вытаскивай, а то сгорит.

Потом мы дули на горячие картофелины, перебрасывая их из руки в руку, и лакомились — разламывали парящий корнеплод и вкладывали кусочек сливочного масла. И в рот. М-м-м…

Света ела без хлеба («Картошка — второй хлеб!»), а я откусывал от круто посоленного ломтя свежего ржаного хлеба. В общем, вкуснейший ужин у нас получился.