Янтарный след

Снефрид уже казалось, что она всю жизнь едет на санях среди молчаливых зимних лесов, что они уже давно в Ётунхейме, а обратный путь к живым людям потерян… Но через дней двенадцать или тринадцать они достигли того места, где с Мсты перебирались на другую реку, еще восточнее. Перед этим переходом была последняя дневка, а потом проводники из местных повели санный обоз через лес. Русло реки больше не служило дорогой, идти приходилось по вырубке. Сначала шел конный отряд – Свенельд взял с собой три десятка лошадей, кроме обозных, – и притаптывал нетронутый снег, потом обоз. На этом пути стояли два погоста, и на русло Мологи вышли только к концу третьего дня. За это время не встретили ни одного селения: говорили, что здесь много озер и болот, проходимых только зимой.

Выйдя на Мологу, тут же сошли на ее восточный приток под названием Ратыня. Здесь в первом же погосте задержались на день: начался сбор, поскольку возвращаться обоз будет другим путем – по самой Мологе, которая отсюда текла на север и делала большую петлю.

– Сегодня увижу Ратолюба, – шепнул Свенельд утром, пока все ели кашу. – Это уже его гнездо.

После завтрака дружина разъехалась: по отряду в каждое из окрестных селений. Часть, как обычно, отправилась на охоту, Снефрид осталась надзирать за отроками, готовящими дрова для бани: кто возвращался, сразу отправлялся туда.

Свенельд вернулся среди дня. Сначала выгружали из саней мешки со шкурками – здесь брали дань куницами, бобрами, зимними серыми белками, лисами, – потом пошли в баню. Свенельд держался как всегда, а Снефрид с нетерпением выжидала случая с ним пошептаться. Приехали ловцы, привезли лося, все устремились во двор разделывать тушу, и тогда Свенельд подсел к Снефрид в дальнем углу, где их никто не слышал.

– Видел я Ратолюба, – тихо начал он. – Спрашивал о Тихонраве. Старик упрямится. Говорит, дочь его давно замужем за хорошим человеком, а мы, русы, ее обидели, из дома выгнали, больше нам до нее дела нет.

– Ты спрашивал о ребенке?

– Спрашивал. Старик говорит: князю вашему весть послали, он был к ней глух, стало быть, нет у него тут никакого сына. Я уж и так, и этак, и серебро ему совал – не хочет говорить. Обиделся крепко. Дочь его брали «водимой женой», «даром и словом» по-нашему, а потом, дескать, выгнали, будто наложницу надоевшую…

– Ты предлагал ей дары в возмещение обиды?

– Как конунг велел. Предлагал. Старик отказывается – не надо нам, мол. Они тоже гордые. А сильно нажимать я не стал. Долго тут сидеть мы не можем, у нас вон еще какой путь, не обыскивать же все пять весей. Что делать будем?

– Ты говорил, у тебя здесь есть знакомые, кто ходил с вами в поход?

– Я просил повидаться, да старик сказал, на лову они.