Лягушачий король

Как будто в готовом вязаном полотне, струящемся из-под пальцев, мелькнула ниточка другого цвета: скользнула между спицами и исчезла, а ты удивленно вглядываешься в ряды лицевых и изнаночных…

– Варя заходила сегодня извиниться, – сказала я, чтобы отвлечься.

Надеялась порадовать Люсю этим известием, и так и произошло: старушка расцвела. «Я люблю, когда все мирно», – часто повторяет она.

У меня есть подозрение, что светлая Люсина доброжелательность – что-то вроде средства самозащиты. Способ выживания в семействе Харламовых. Ульяна называет ее приживалкой и нахлебницей. Она продавила бы мужа и выгнала старушку, если бы не дети.

Насчет Люси все трое проявляют единодушие – редчайший случай! «Люся должна остаться».

Ну еще бы!

Ульяна жаждет побед и власти. Агрессия – несущий элемент ее конструкции, как сказал бы Назар Григорьевич. Зато рядом с Ульяной все чувствуют себя живыми. Кровь течет, жизненные соки брызжут во все стороны, кишки и прочая требуха вываливаются на всеобщее обозрение. Пожалуй, мне больше по душе тишина сельского кладбища.

Но чтобы быть победителем, нужно каждый день воевать. Нет войны – нет триумфа.

А Люся тиха, светла и необременительна. С ней приятно просто посидеть рядом. Если бы не физическая немощь, усугубляющаяся с каждым годом, я могла бы только мечтать о такой старости. Ясный ум. Прекрасная память.

Осознают ли младшие Харламовы, как часто прибегают к ней за утешением? Вряд ли можно винить старушку за то, что она сообразила, какая стратегия приносит ей симпатию окружающих. Люся единственная, кто никогда не занимает ничью сторону в ссорах. Она любому готова посочувствовать. А главное – она ни от кого ничего не требует.

Ульяна умело выстраивает вокруг себя пространство драмы.

День, прожитый без надрыва, – потерянное время."

"Рано или поздно каждый из Харламовых устает от битвы, в которой он и раненый, и солдат, и противник, и боеприпасы, и бежит в тишину Люсиной светлицы.

И разве я поступаю не так же?

Только Люсе я как-то призналась, что после гибели мамы отец много лет отказывался носить новые вещи. Он надевал лишь те, что были куплены при ней. Его пиджаки истлевали, воротнички сорочек покрывались дырочками: время, прожорливая гусеница, выгрызало из них кусок за куском.

Но папе было все равно. Он штопал свою одежду, не доверяя химчисткам и ремонтам.

– Каждый сам ищет для себя лечебную травку, – сказала на это Люся. – Боюсь, им мы этого не объясним.

«Им» сопровождалось неопределенным кивком куда-то вбок, где шумели Харламовы.

Я помню взгляды, которые они бросали на моего папу. «А-а, теперь-то нам все с ней ясно», – молчаливо говорили они и значительно переглядывались.

– И все-таки кое-что ценное у них не отнять, – добавила Люся.

– Только не говори, что семейственность.