Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

По дрожи в ее бедрах, по судорожным вздохам, по тому, как ее внутренности сжимали меня, как кулак. Я поднялся на локтях, вглядываясь в ее лицо — искаженное наслаждением, прекрасное в своей дикости.

— Кончим вместе, — шепнул я.

Ее глаза расширились, тело выгнулось в немой крик. Волна схватила ее, закрутила, выбросила на берег с хриплым рыком моего имени.

Я продержался еще три толчка, чувствуя, как ее спазмы выжимают из меня последнее, горячее, и рухнул на нее, захлебываясь запахом ее кожи и секса.

Мы не засыпали. Вино, смешанное с ее магической кровью, било в голову хмельным эликсиром.

Мы касались, пробовали, исследовали. Ее губы на моем ухе: «А что если…». Мои пальцы, скользящие по ее внутренней поверхности бедра: «А вот так?». Мы теряли счет времени и раундам. На ковре. У окна, запотевшего от наших дыханий. На дубовом столе, с которого слетели книги по теории магии.

Рассвет пришел нежданно — серой полосой за окном, а затем розовым лезвием, разрезавшим тьму. Первый луч упал на ее бедро, где синел мой вчерашний укус, на мою руку, обхватившую ее грудь.

— Утро, — она прошептала, и в ее голосе не было сожаления, только усталость и странное спокойствие.

— Как быстро оно наступило… — я провел пальцем по ее мокрому от пота виску.

Она повернулась, прижалась лбом к моей груди.

— Согласна, — ее голос был сонным. — Теперь можно и поспать….

Мы не заснули. Мы отключились — два изможденных тела, сплетенные в клубке простыней, пахнущих вином, кожей и грехом. Последнее, что я запомнил перед тем, как тьма накрыла меня без снов — ее теплую ножку, прижавшуюся к моей голени, и тишину за окном. Безмолвную, как могила.

Но внутри нас все еще пылало пламя.

Даже во тьме.

Теплый сентябрьский ветер гулял по зубцам высоких стен поместья Раздоровых, выл в бойницах, словно предвещая беду. Но в кабинете Григория Васильевича Раздорова царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в огромном камине. Пламя отражалось в наполненных сталью глазах хозяина кабинета, сидевшего за массивным столом из черного дуба.

На столе перед ним лежал лишь один предмет — обгоревший обломок клыка, размером с кинжал. Вызов. Объявление войны. Так бешенные псины во все времена предупреждали о начале своей охоты.

Вот только на этот раз они выбрали дичь не по зубам.

Дверь отворилась без стука. Вошел командир родовой гвардии, Борис по прозвищу Гроза, его лицо, изборожденное шрамами, было мрачнее тучи.

— Григорий Васильевич. Пришли данные разведки. Стая Оборотневых вышла из своих берлог. Идут колонной по Старому Тракту. Три сотни голов, не меньше. Впереди — сам Виктор Андреевич, его братья и… — Гроза сделал паузу, — «Псы Нави». Шкуры черны, как смоль, глаза — угольные ямы. Чувствуем их вонь за пять километров.