Развод и девичья фамилия

Кто его знает, что у него за мысли, да и сам-то он откудова? Порфель у него, конечно, и видный он из себя-то, а вот так ночью даст ей по голове, а из квартиры все и тю-тю!..

Голова Сергея болела так, как будто Кирин «интерес» уже врезал по ней своим «порфелем».

– А самогонщикам этим верить нельзя, не-ет, нельзя!

– Каким самогонщикам?

– Да Юрке-участковому и мамаше его, Зое Петровне. Я ж и говорю! Они когда из Мордовии вернулись, это еще папаша мой жив был…

– Спасибо, Марья Семеновна. Я пойду, пожалуй. Мне еще нужно позвонить.

– Конечно, конечно, – запричитала Марья Семеновна. – А у меня сердце так жмет, так жмет, и голова болит, сил нет! Это ваша Валентина вчера меня своими душищами обдала, с тех пор и болит!

– Какими душищами? – жалобно спросил Сергей. – Как она вас… обдала?

– Приятные такие духи, ничего плохого не скажу. Только уж больно сильно надушилась-то! Небось не девочка, чтоб так-то уж… ароматы распускать. Мимо прошла, прям хвост за ней духов этих! Голова у меня сразу зашлась, а потом еще…

И Марья Семеновна грустно махнула рукой.

С лестницы Сергей оглянулся. Она пила чай вприкуску – наливала в блюдце и сосредоточенно дула, а потом громко разгрызала сахар, похожая на старую печальную курицу.

Марья Семеновна, черт ее возьми!.. Что она расскажет ментам, если они станут ее допрашивать? И что уже рассказала? Что в Кириной квартире столкнулись «дружок» и «интерес», а что было дальше, всем известно?

Он поднялся на бывший свой пятый этаж и открыл дверь в свою бывшую квартиру.

Тима не было слышно, а Валентина на кухне пела негромко, но с чувством:

– «Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце замерло …»

– Это я, – громко сказал Сергей, чтобы она не испугалась. Она все время пугалась и опускалась на стул, придерживая рукой «готовое разорваться» сердце.

– Боже! – вскрикнула после некоторой паузы Валентина. – Как вы меня напугали!

– Во сколько вы вчера ушли, – спросил Сергей, – помните?

– Что? – переспросила Валентина.

Сергей заглянул на кухню. Валентина в подаренном Кирой клетчатом добропорядочном английском фартуке месила тесто. Руки у нее были по локоть в муке. На голове – снежно-белая шапочка с кокетливым клетчатым бантом, очевидно, шедшая как дополнение к фартуку. От всей этой клетчатой английской добропорядочности лиловые веки казались еще лиловее.

– Когда на сердце печаль, – объявила домработница с грустным пафосом, – нет ничего лучше, чем плюшки с изюмом. Особенно для мальчика, который пережил такой ужасный вечер! Кире придется всерьез заняться его здоровьем.