Развод и девичья фамилия

От нее так невыносимо и муторно болит голова и желудок, но как от нее избавиться, Кира не знала.

– Вы, Кира Михайловна, не молчите, – душевно попросил капитан, – вы на вопросы отвечайте.

– На какие вопросы?

– На мои. На мои вопросы.

– Вы ни о чем меня не спрашиваете.

– Спрашиваю. Я спрашиваю про вашего нового начальника, которого потерпевший собирался уволить не далее как вчера.

– Что вы про него спрашиваете?

Капитан начал медленно, но верно наливаться свекольным цветом.

– Я спрашиваю… – Тут он неожиданно сообразил, что и впрямь ни о чем не спрашивал, потому что и так было ясно, что это именно тот зам, которого главный собирался уволить, и свекольный цвет стал вызывающе свекольным.

Хлопнула дверь, вернулся Батурин.

– Хрен знает что, – выпалил он со злобой, – не редакция, а Институт благородных девиц! Все ревут, твою мать!.. Кира, ты бы пошла разобралась с ними как-нибудь. Номер завтра сдавать. А у нас конь не валялся.

– Я не могу, – холодно ответила Кира. Ей казалось, что ее сейчас вырвет. – Меня допрашивают.

– Идите, – разрешил капитан, – только недалеко, чтобы я мог с вами еще… поговорить, если мне понадобится.

– А подписку о невыезде? – спросила Кира. Нужно срочно встать и выйти, но ей было так плохо, что она совсем обессилела. – Возьмете?

– Возьмем, – пообещал капитан неторопливо, – успеется. А вы пока… того. Сбежать не вздумайте.

Отпускать ее не хотелось, но и увозить было рано.

Доказательств никаких, черт бы их побрал. Записка запиской, но в ней ни обращения, ни даты, и вообще никакой «конкретики», как выражался один известный всем политик. Оружия нет, а санкцию на обыск в ее квартире прокурор ни хрена не даст – больно уж хлипко все. Ну, застрелили его у нее в подъезде, но там еще одиннадцать квартир, все обыскивать будем или через одну? И непонятно пока, какие у нее связи – сунешь в КПЗ, а завтра по всем каналам заголосят о произволе и бессилии власти, о той же свободе слова, – далась она им! – да еще какой-нибудь богатый покровитель выищется, надавит на руководство, и пойдет, и пойдет…

А генерал сказал – чтобы к вечеру подозреваемый в камере сидел и признание писал!

Признание, мать его!..

– Кира, – как будто поторопил Батурин.

Она поднялась – прямая как палка, со стеклянными глазами и зеленью возле висков, – и вышла. В другую дверь, не ту, за которой была приемная.

– Вы что, – спросил Батурин, когда дверь тихонько закрылась, – думаете, что это Кира Костика застрелила?

– Ну, кто-то его точно застрелил, – сообщил капитан, – и приехал он именно к вашей Кире. А что? Она прямо такой вот божий одуванец, цветок роза, что пристрелить никого не может?

Батурин пожал здоровенными плечищами под толстым свитером. Вообще на журналиста он был не похож.