Развод и девичья фамилия

В случае политического заказа киллер-профессионал вряд ли стал бы подкладывать Костику в портфель листок из старой Кириной рукописи. И только в редакции могли знать, что Кира пишет статью про детективы и что все свои статьи она пишет от руки.

Изнемогающее от машинного перегара и неизвестно откуда взявшегося солнца, Садовое кольцо осталось позади, и теперь Сергей страдал на перекрестке у Театра на Таганке.

Он водил сюда Киру, как раз когда ему было «twenty four years», и билеты приходилось «доставать», и Любимов из Англии давал пространные и скорбные интервью, а Золотухин ссорился с Губенко, а Алла Демидова с ними обоими или как-то еще.

Сергей ничего не понимал ни в чем – ни в литературе, ни в искусстве, ни в театре, ни в Андрее Вознесенском, ни в «Юноне» и «Авось».

«Бесчувственным бревном» он назывался, когда речь шла о высоких и тонких материях. Когда речь шла о проявлениях интеллекта, он назывался «пэтэушник».

«Господи, Кира, – говорила теща, – зачем ты ему это рассказываешь, он тебя даже не слушает! Он же пэтэушник!»

Он не перестал быть «пэтэушником», даже когда защитил докторскую.

Странно, но на тещу он никогда по-настоящему не обижался. Она была веселая и славная, и он прекрасно знал, что она веселая и славная, и они словно заключили непонятный и тайный от всех договор – она его как бы ругает, а он этого как бы не замечает.

Когда Сергей ушел, теща расстроилась так, что угодила в больницу. Он приехал туда, подгадав время, чтобы не попасться Кире на глаза – тогда они совсем не могли друг друга видеть, – и теща сказала, взяв его за руку печальной холодной рукой: «Как же ты так, сыночек?..»

И этот невесть откуда взявшийся «сыночек», и печальная рука, и больничное серое белье, так ей не шедшее, так исказившее все еще молодое, всегда веселое розовощекое лицо, похожее на лицо Киры, произвели на него странное и сильное впечатление.

Он вышел из больницы в полной уверенности, что кончилась жизнь.

Жизнь кончилась. Все. Финишная прямая.

В молодости он занимался бегом – серьезно занимался, он все на свете делал серьезно, – и знал, что нет ничего хуже, чем эта гребаная прямая, на которой легче умереть, чем добежать.

В только что снятой квартире, среди обшарпанного, много лет сдаваемого «внаем» неуюта, среди неудобных, непривычных, подло чужих вещей, в полном одиночестве он несколько дней пил, чего не делал никогда в жизни – ни до, ни после развода. А потом еще несколько дней приходил в себя, взяв на работе отпуск, а потом позвонил тесть и сказал, что «дело идет на поправку», и Сергей как будто вынырнул на поверхность и перестал задыхаться и выворачиваться наизнанку.

Бревно бесчувственное и есть. А как же иначе?..

Перестрадав Таганку, Сергей оказался на Волгоградском проспекте, и тут дело неожиданно пошло веселее.