Командир штрафной роты

У дверей стояла вся его семья: жена, трое детей, дед с бабкой. Я сунул хозяину деньги. Через десяток минут мы загрузили в вещмешки чугунок вареной и ведро сырой картошки, пару шматков старого желтого сала. Хлеба хозяин пожалел, дал всего одну ковригу. Зато наполнил три фляжки самогоном, а хозяйка принесла ветхую корзину без ручек, наполненную вперемешку огромными солеными огурцами, мелкими яблоками и вареной свеклой.

— Не жмись, — прошепелявил Грищук. — Две тысячи советских рублей получил. Хлеба и самогона добавь.

Хлеба нам больше не дали, но принесли десятка полтора яиц и бутылку самогона. Я вдруг вспомнил про барсучий жир, который в наших краях, в Ульяновской области, использовали как лекарство: заживляли раны, лечили желудок, и попросил хозяина дать немного.

— Чистотел для ран ищите, — торопил нас хозяин. — Нема жиру. Немцы приедут и вас, и семью побьют.

Но Грищук, пробуя самогон из бутылки, прикрикнул:

— Ищи лучше. Йоду тоже принеси.

Я не торопился. За домом начиналась просторная лощина, через которую шла дорога. Мне хотелось убедиться, что немцев поблизости нет. Пока ждали, съели по ломтику сала с картошкой и осклизлому, почти несоленому огурцу. Спасибо и за это. Соли не хватало, я это знал, а хуторян обдирали все, кому не лень. Мы хоть заплатили по местным меркам хорошо. Барсучьего жира у хозяина не нашлось или не хотел дать. Хозяйка сунула мне пузырек темной настойки и глиняный черепок гусиного жира. Объяснила, что это настой чистотела на спирту, а гусиный жир заживляет ожоги. По-русски она говорила очень плохо и тоже торопила нас. Уходите, иначе немцы даже детей не пожалеют. И мы пошли. Сделав крюк, чтобы не показывать направление, куда мы двигаемся. А дальше сделали глупость, которую я долго не мог себе простить.

Сыграл свою роль и выпитый самогон, и неуемная злость Грищука, сдобренная зубной болью, и гибель сотен наших товарищей на этой проклятой дороге под утесом. И главное, что я потерял контроль над собой, забыв, зачем нас послал капитан Илюшин.

Мы услыхали шум автомобильного мотора. Приказав Степану с мешками не высовываться, мы вместе с Грищуком залегли в траве. Это был тупоносый немецкий грузовик с брезентовым тентом. И спереди, и сзади брезент был откинут, на крыше стоял пулемет, а всего немцев было человек восемь. Двое с автоматами у заднего борта. У нас имелось штук пять гранат, но грузовик прошел метрах в шестидесяти — не добросишь. Да и ввязываться в бой я считал бессмысленным.

Немецкая машина уже миновала нас. Расстояние увеличивалось. Семьдесят… восемьдесят метров. Дорога была ухабистая, грузовик двигался на этом участке медленно и представлял хорошую мишень. Тем более пулеметчик стоял спиной к нам.

— Дадим сволочам жару, лейтенант? — повернулся ко мне Грищук.