Командир штрафной роты

— Бей! — вырвалось у меня.

Наши автоматы стояли на боевом взводе, и мы одновременно нажали на спусковые крючки. Когда стреляешь из автомата длинными очередями, создается иллюзия, что никто не уцелеет под сплошным веером пуль. В течение минуты мы выпустили в немцев сто сорок зарядов — два полных диска. Прибежал Степан, тоже пальнул из карабина.

Грузовик, описав небольшой крюк, остановился. Мы подстрелили немца, сидевшего у заднего борта, он вывалился на дорогу. Его сосед успел дать очередь и упал на дно кузова. Свалился пулеметчик, был ранен или убит водитель. Сидевший рядом с ним офицер успел перехватить руль и не дал машине опрокинуться. Но мы переоценили себя. Торопливые очереди на расстоянии ста— ста двадцати метров шли с большим рассеиванием, и половина немцев, сидевших в грузовике, уцелела. И они не кинулись убегать, а сразу заняли оборону.

По нам застучал один, второй автомат. Ударили винтовочные выстрелы. Мы отвечали короткими прицельными очередями — у обоих имелось всего по одному запасному диску. Вскрикнул Степан, он зажимал ладонью пальцы на левой руке. С трудом разжав ладонь, я увидел, что указательный и средний палец болтаются на лоскутьях кожи.

— Зажми рану пилоткой!

У меня не было возможности перевязать его. Пули густо свистели вокруг. Разрывные звонко разлетались огненными шариками, попадая в ветки. Из-за деревьев на противоположной стороне лощины захлопали винтовочные выстрелы. Знакомо затрещали наши ППШ, и человек пятнадцать красноармейцев побежали к машине.

По ним ударил МГ-42, который немцы сняли с крыши. Трое или четверо бойцов, таких же окруженцев, как мы, упали, срезанные очередями, остальные залегли. Знакомый мне «машингевер» с его бешеной скорострельностью находил новые жертвы. Наши с Грищуком очереди, может, кого-то и достали, но пулеметчик укрывался за машиной.

За спиной стонал и просил помощи Степан. Наши собратья-окруженцы кто пополз, кто бросился убегать. Двое-трое продолжали стрелять. Те, кто бежал, погибли все. Оставшиеся в живых отползали. У меня закончился диск, и я взял винтовку раненого Степана, который плакал:

— Помру… кровь сильно течет.

Мне было не до него. «Машингевер» добивал оставшихся ребят.

— Я их сейчас «лимонками», — возбужденно выкрикивал Грищук. — По лесу обегу и взорву свыней.

В этот момент вдалеке показалась еще одна машина. Я понял, задержись мы на минуту-две, прихлопнут и нас. Подхватили мешки и побежали в лес. Никогда я такого боя после войны в кино не видел. Там боец только стволом поведет, и пяток фрицев валится. А на самом деле… Стреляли мы не так и плохо. Но глупо и безрассудно было нападать вдвоем (тыловик Степан не в счет) на машину с восемью немцами, да еще вооруженными пулеметом.