Командир штрафной роты

Да и не просто так прятался в соснячке этот броневик. Значит, где-то на высотке лежал пулеметный расчет. А «хорьху» вынырнуть из низины и рвануть нам наперерез — считанные минуты.

Пошли искать переход в другом месте. Не с нашими силами и шестью ранеными вступать в бой. Хотя вступали. Но попозже. А дорогу перебежали в темноте под дождем. За эти дни, пока шли к своим, много чего нагляделись.

На лесной дороге немецкие танки, видимо, догнали отступающую колонну грузовиков. Огромные американские «студебеккеры», наши ЗИС-5 и «полуторки» как шли, так и остались, размочаленные, искореженные, перевернутые набок. Некоторые сгорели. В одном месте среди остовов грузовиков застыл немецкий танк T-IV. Непонятно, или попал под взрыв боеприпасов, которые везли на грузовиках, или кто-то шарахнул по нему противотанковой гранатой, а огонь довершил дело. Башню приподняло, вырвало одну половинку бортового люка, командирский люк торчал, как спекшийся блин.

Но немец сгорел только один, а грузовиков мы насчитали три десятка. И что страшнее — многочисленные трупы наших солдат. Меня поразило, что все они были разуты. Окровавленное тело в шинели или гимнастерке и босые желтые ступни. У кого ботинки с обмотками, даже и обмотки содрали.

— Пара штук обмоток и бабе юбка, — пояснил Грищук и спросил Илюшина: — Если мародера увижу, стрелять можно?

Но мародеры уже смылись, а над дорогой вперемешку с гарью висел густой запах разлагающейся плоти. Лежали и молодые и старые. Для меня тогда тридцать лет — старый. С некоторых стащили шинели и гимнастерки, наверное, не сильно попорченные. Пилоток и шапок я тоже ни у кого не видел. Зато немало тел были раздавлены гусеницами, разорваны снарядами — лежат туловища, руки, ноги отдельно, и тучи мух.

Торопливо прошагали мы эту мертвую зону. Может, и была надежда разжиться харчами, патронами, но местные все подчистую сгребли. А хоронить погибших и речи не было. Их, бедолаг, человек двести, а может, и триста лежали. Целый ров копать. Похороним. Не дадут немцу долго наступать. Когда миновали последний грузовик, с выбитым задним мостом и сгоревшим кузовом, Илюшин свернул самокрутку и, зло вращая глазами, сказал:

— Бить их, сволочей, надо!

Я промолчал. Болела изодранная колючками спина, которую я свез еще под обрывом.

— Че молчишь, Николай?

— А че, мне «ура» кричать? Обдумаем, сделаем засаду. Может, подстережем грузовичок или пару подвод.

— Немцев надо бить обязательно, — гнул свое Илюшин. — И не только из-за мести. Когда к своим выйдем, отчитываться заставят. В уклонении от боя обвинят.

Но в тот день наша ощипанная рота едва не пропала. Зазевались. Рвануло метрах в сорока в стороне. Потом ближе.