Конец смены

— Все, конечно, печально — газеты день-два с этим поносятся, но такие вещи в мире происходят каждый день. Каждый час, насколько я понимаю. Так говори уже, в чем дело.

— Да, пожалуй, ни в чем… Иззи говорит, что ничего особенного.

— Так и говорит, — подтверждает Иззи.

— Видимо, Иззи думает, что у меня уже с головой не все в порядке перед финишем.

— Нет, Иззи так не думает. Иззи думает, что тебе пора уже извлечь из головы таракана под названием Брейди Хартсфилд.

Она бросает бархатный взгляд на Ходжеса.

— Мисс Гибни, возможно, и является сплошным клубком нервных тиков и причудливых ассоциаций, но надо отдать ей должное — она решительно остановила часы Брейди Хартсфилда.

Он теперь валяется в мозговой травматологии в Кайнере, и будет лежать, видимо, пока не схватит воспаление легких и сдохнет, чем сэкономит государству кучу денег. Судить его за то, что он совершил, не будут никогда, и мы все это знаем. Его не поймали за это побоище у Городского Центра, но Гибни не дала ему взорвать две тысячи детей в аудитории «Минго» год назад. Это, друзья мои, стоит признать. Считать победой и двигаться дальше.

— Ух, — реагирует Пит. — И долго же ты держала это в себе!

Иззи пытается не улыбаться, но ей не удается. Пит улыбается в ответ, и Ходжес думает: а они вместе хорошо спелись, совсем как мы с Питом в свое время. Жалко будет разбивать такую пару. Правда, жаль.

— О чем? — спрашивает Ходжес.

— Кейт Фриас и Криста Кантримен, — говорит Пит. — Оба десятого апреля утром были у Городского Центра, где Хартсфилд сделал свое дело. Фриасу было девятнадцать, почти полностью потерял одну руку, четыре ребра сломано, получил внутренние повреждения.

Также потерял семьдесят процентов зрения в правом глазу. Кантримен — двадцать один год, поломаны ребра, рука, получила травмы позвоночника, от которых лечение такое тяжелое и болезненное, что и представлять не хочу.

Ходжес тоже не хочет, но он не раз уже задумывался о судьбе жертв Брейди. В основном о том, как изменить людям жизнь на годы за семьдесят страшных секунд… а в случае Мартины Стоувер вообще навсегда её поломать.

Ходжес подумал об измельчителе на столе возле кровати Стоувер. Измельчителе с остатками «Оксикодона». Мать растворила его весь в водке — но на столике, наверное, было и немало других наркотических лекарственных средств.

Зачем она морочилась с пакетом и баллоном, когда можно было проглотить горсть «Викодина», запить горстью «Валиума» — и порядок?

— Фриас и Кантримен — это из таких молодежных самоубийств, которые случаются ежедневно, — замечает Иззи. — Родители сомневались насчет их брака. Хотели, чтобы те подождали. А сбежать вместе они не могли, правильно? Фриас едва мог ходить, а работы не было ни у одного.