Корона жигана

В темном углу подвала, прикрытый рваными рогожами, лежал скромный потертый саквояж, в котором были упрятаны редкостные ювелирные изделия. На многих из них стояло царское клеймо. Если уж слишком припрет, можно оставить Хитровку и, прихватив саквояж, отправиться в Варшаву к деду. Авось не выставит старый хрыч, пригреет на первое время.

— Да, это они умеют, — согласилась Трегубова. — Долго не разговаривают. Вчера сцапали, а сегодня в газете читаешь, что к стенке поставили. Как ты думаешь, сколько нашим-то осталось?

Степан налил себе браги, взял пирожок, тот, что порумянее, и, полоснув по бабе взглядом, призадумался — а нужно ли откровенничать? А потом, отринув последние сомнения (баба проверенная, своя), заговорил:

— У Кирьяна осталось дня три, не больше.

Не спрашивай, откуда знаю… Потом его переведут на Лубянку. Там у Дзержинского кабинет, лично хочет его допросить. А дальше известно что… шлепнут где-нибудь в подвале, и дело с концом. А знаешь, кто у них расстреливает?

— Кто? — севшим голосом спросила мадам Трегубова.

— Бывшая проститутка… Говорят, ей лет девятнадцать, не более! Может, это твоя воспитанница, а, Елизавета Михайловна? Уж она-то тебе припомнит все обиды! Уж она-то для тебя пулю отольет! — ухмыльнулся Степан.

Мадам Трегубова побледнела.

— Упаси господи, — невольно вырвалось у нее. — У тебя как, все готово?

— Да. Как говорится, мир не без добрых людей. Ты вот что, Елизавета, сделай — испеки каравай. — Он взял пирожок, покрутил его в руках и откусил. — Да чтобы был не такой горелый, как твой пирожок.

— Не переживай, — уверила Елизавета Михайловна, — сделаю все в лучшем виде.

— Как там Дарья-то? — спросил Степан. — Переживает?

— Да какой там! — отмахнулась мадам Трегубова.

 — Видела ее вчера с каким-то кавалером. Жмутся друг к дружке, шепчутся. Как заметила меня, так сделала вид, что не узнала. Отшатнулась от своего полюбовника и проходными дворами пошла. Но меня-то не проведешь! Я ее догнала и посоветовала повременить, так ведь она и слушать не хочет. Фыркнула так и говорит: на то я и молодая, чтобы развлекаться. Зарвалась девка!

— Как Кирьян выйдет, он ее убьет, — задумчиво протянул Степан.

— Сначала ведь выйти надо, а у темниц стены о-го-го какие толстые!

— Ладно, я пойду, мне где-то голову надо приклонить.

— А чего тебе скитаться-то? — неожиданно обиделась хозяйка. — Все-таки мы не чужие, а если ты винца желаешь, так я достану. Оно у меня отменное.

Степан доел пирожок, рыгнул и, поднявшись, сказал:

— Старое мясо у тебя, Елизавета Михайловна, а мне бы бабенку поядренее да посвежее, — и, не прощаясь, вышел.

Мадам Трегубова подошла к зеркалу, всмотрелась в морщины в уголках глаз, а потом, не сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, сорвала с шеи жемчужное ожерелье.