Мы знаем, что ты помнишь

И следом один-единственный вопрос: каково его собственное отношение к случившемуся?

Его молчание она восприняла как беспричинное, на грани агрессии, а потому была вынуждена снова повторить свой вопрос. Ответом ей стало неразборчивое бормотание, словно он бубнил молитву.

Я этого не делал.

Я этого не делал.

Сколько же раз он это повторил?

– Спасибо, что позвонил, – сказала Эйра и прихлопнула комара, пировавшего на ее щиколотке.

Она немножко покачалась в гамаке. Прислушиваясь к скрипу металла и шороху ветра, к оживленному шуму, доносящемуся с чьей-то веранды. К маминому голосу в доме, слабому и взволнованному.

– Эй? Кто это там в саду?

Слова преследовали его. Голоса проникали в камеру, резали уши, особенно голос той женщины. Упрямый и назойливый, он словно хотел пустить в нем корни.

Покопаться в том, на что ей по большей части должно было наплевать.

Каково его собственное отношение к случившемуся?

Бла, бла, бла.

Улоф расхаживал туда-сюда по камере, пять шагов туда, пять шагов обратно, ни дать ни взять – зверь в клетке. Словно он вернулся назад в прошлое, хоть это и было очень давно. Тогда у него было больше, чем просто обычная камера, в месте, где содержались подростки вроде него, и все же разницы никакой. Еда так себе, котлета с пюре и подливкой. Ему не хватало воздуха, от царившей духоты он потел больше обычного. Дыра, откуда, как ему сказали, он мог брать воду, воняла мочой. Они хотели заставить его пить мочу. Утверждая, что он замочил собственного отца.

Как будто у него был отец.

Перед полицейским из Сундсвалля молчать было легче. Мужчины понимают толк в молчании. Они знают, что это черта сильных – не молоть языком попусту. Бессловесная битва на тему «кто сдастся первый». Возможность померяться с противником характером. Узнать, кто больше, кто сильнее, кто на что способен.

Улоф опять улегся на пол. Это было не слишком приятно, но уж лучше так. Койка оказалась для него слишком узкой. Он уставился в потолок. Перевел взгляд на лоскутик неба в окошке. Зажмурился и увидел старое тело отца перед собой. Сколько же лет прошло…

Вот отец вышел из душа и подошел к нему."

"В моей семье не лгут. Разве я не учил тебя этому? Мужчина должен отвечать за свои поступки.

И следом оплеуха.

А ну говори правду, мелкий говнюк!

Звучавший в его голове отцовский голос был молодым и сильным, а не слабым и надтреснутым, какой бывает у стариков.

Они там, снаружи. Стоят и ждут тебя. Ты выйдешь к ним сам как мужчина или я должен тащить тебя за уши? Что? Сколько еще твоей матери придется краснеть за тебя? У тебя что, нет ног, чтобы ходить? А ну выметайся отсюда, ко всем чертям…

Мамин голос он совсем не помнил. В голове осталось воспоминание: он сидит на заднем сиденье какой-то машины и смотрит назад, на постепенно исчезающий вдали дом.