Ледяной клад

В этом ему помогало как бы шестое чувство, неуловимо тонкая разница между запахами весны, которые ему приносила "Мария" поочередно то со стороны Читаута, то со стороны Громотухи. И еще - совсем-совсем уж чуть слышный, заглушаемый далью девичий голос, песня, которую пели, а может быть, и не пели, - может быть, она просто звучала в ушах Цагеридзе, как музыка леса, музыка легких ночных шорохов и звенящей ночной тишины.

Один раз очень низко и прямо над ним, сдержанно гогоча, пролетела большая стая гусей. Она склонилась куда-то вправо, должно быть, к заингутским болотам, а через минуту, тревожно прорезая наступившую тишину отчаянным криком, неровно прошелестел крыльями одинокий гусь, видимо, истомленный долгим полетом и отставший от своей стаи. Он взял много левее, чем вся стая, и Цагеридзе долго слышал его ищущий, печальный, словно бы упрекающий крик. Цагеридзе хотелось показать ему: "Да возьми же ты поправее!"

Пройдя немного и споткнувшись о гнилую, трухлявую валежину, Цагеридзе вспугнул бурундука. Издав несколько булькающих звуков, тот стремительно и легко вскочил на ближнее тонкое деревцо. Цагеридзе не сильно ударил кулаком по стволу. Бурундук отозвался испуганным клохтаньем.

- Сиди, не трону! - сказал Цагеридзе. И зашагал дальше.

Было удивительно хорошо среди этого темного леса, пронизанного бодрящей сыростью. Было хорошо не думать ни о чем и в то же время видеть, чувствовать, осязать все, что тебя сейчас окружает. Быть сразу и в прошлом и в будущем, погружаться одновременно в мечту и в забытое.

...Дикая пляска метели над окаменевшим Читаутом. И - сквозь нее угловатые льдины, свободно плывущие в розовом свете утра, там, позади острова...

...Муть табачного дыма, толстые губы Василия Петровича: "Крест себе в скале я ставить не стану!" И - сквозь дым - грохот сплоточных машин, вяжущих плоты из спасенного леса...

...Бабушка, прямо и гордо держащая седую голову: "Нико, будь прежде всего человеком". Рядом с нею Ольга в синем берете, прядь белокурых волос вьется по ветру: "Идите, идите, Саакадзе, не то опоздаете к поезду". И сквозь прядку Ольгиных волос - Мария, придерживающая левой рукой воротник у подбородка, отделенная желтым прямоугольником света, упавшим на снег из окна. А голос свой собственный: "Цагеридзе понял сегодня - ему одному тяжело..."

...Письма, письма в разные города...

Остановился Цагеридзе у крутого склона Громотухинской пади, несколько в стороне от запруды, где глухо клокотала, билась и рвалась на простор все прибывающая вода.