Лили

Впрочем, нет, больше всего ее поражало то огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, которое процедура растирания доставляла ей самой. Последние несколько дней стали для Лили настоящей идиллией, чудесным избавлением от тяжелой и нудной работы по дому, от одиночества, на которое обречен всякий, кто вынужден скрывать свое истинное лицо. Она и не подозревала, как сильно изголодалась по обычному разговору, по возможности побыть самой собой. Конечно, Дэвон был выше ее во всех отношениях, но, уж во всяком случае, он был ближе к ней по образованности и светским манерам, чем Лауди. Лили была общительна, как и ее отец, поэтому долгие недели навязанного ей молчания и одиночества поневоле подействовали на нее угнетающе, зато общение с Дэвоном за последние несколько дней буквально воскресило ее. Он бывал холодным и замкнутым, часто впадал в раздражительность или в мрачную тоску, но за воздвигнутой им вокруг себя крепостной стеной Лили иногда различала проблески доброты и человечности. Он доверял ей – это было для нее главным источником радости. Каким-то необъяснимым образом они стали почти друзьями.

И все же была в их дружбе какая-то шероховатость, неловкость, связанная с ощущением – ну признайся, Лили! – физического тяготения, неизменно присутствующим даже в самых обыденных ситуациях, при самом что ни на есть заурядном разговоре. Иногда Дэвон начинал с нею заигрывать, и тогда ей становилось легче: по крайней мере напряжение, прятавшееся под покровом внешних условностей, выходило наружу. Но обычно оно висело в воздухе, словно туча, заряженная электричеством, проникая повсюду и придавая самым простым словам и действиям некий скрытый смысл, тревожный и волнующий.

– Ну так повернитесь, – бесцеремонно приказала Лили, присаживаясь на край постели и сохраняя на лице натянутое выражение. – Что… что вы делаете?

– Расстегиваю рубаху. Кожа зудит, почеши ее, ладно?

Ну почему ее это так волнует? Какая нелепость! Она же видела его чуть ли не голым по крайней мере раз двадцать. Лили помогла Дэвону стащить ночную рубашку с широких плеч, сама поражаясь тому, сколько разнообразных чувств вызывает у нее один лишь вид его мускулистой груди, покрытой завитками темных волос. Он отодвинул подушки в сторону и осторожно перевернулся на живот, сложив руки под подбородком. Лили положила ладони ему на лопатки, и он сразу же испустил громкий стон притворного блаженства, вызвавший у нее улыбку.

– Что за глупости! Я же еще ничего не сделала. Она начала с затылка и стала медленно спускаться вниз, растирая подушечками больших пальцев каждый позвонок в точности так, как ему нравилось. Лили не уставала удивляться его силе.