Магистраль

Он, как и Ася, выпал из учтенной в программе среды, из того «набора обстоятельств», в соответствии с которыми должен был действовать. Однако сама программа осталась — все эти воспоминания по-прежнему сидели в мозгу, и они должны были тянуть за собой хвост поступков. Но не тянули…

— Чего насупился? — спросила Ася, складывая тарелки в мойку.

— Олег, я, пожалуй, выгляну на улицу. Ненадолго.

— Да не буду я никуда соваться! Мне и сунуться-то некуда. Просто… понимаешь, это принципиальный вопрос. Я их не боюсь. И я должна доказать… Не им — себе самой.

— Зато я боюсь. Если Лопатин узнает, где ты, нам не придется ни геройствовать, ни прятаться. Он что-нибудь поменяет в прошлом, и мы окажемся в новой редакции. Ты — в Службе, я… тоже где-нибудь. И никто ничего не заметит.

— Почему они так за меня держатся? Как будто на мне судьба человечества висит… Олег, что они для меня приготовили?

— Сама увидишь, — буркнул Шорохов. — Заснешь и увидишь.

«Человечество, как же!.. — скривился он. — Старая психопатка из Европарламента — это еще не человечество».

Асе приятней было верить, что ее запрограммировали на крупный подвиг. Жить, а тем более умирать, всегда хочется не напрасно. Однако для Службы голос вице-спикера стоил дороже, чем оператор Прелесть, вместе с ее жизнью и смертью… Для Службы — но не для Олега.

— Ты что-то сказал?… — Ася обернулась и посмотрела на Шорохова так, словно он предложил ей руку и сердце.

Олег взял пояс Алика и вытащил из него синхронизатор. Затем разыскал второй ключ от квартиры и сунул его себе в карман Телефонный провод он перерубил в двух местах, но, не удовлетворившись этим, положил аппарат в полиэтиленовую сумку. — Ася, у тебя мобильник есть?

— Есть, только пользоваться им не стоит.

— Вот и я о том же… — Олег нашел маленькую голубую трубку и, выдрав аккумулятор, швырнул ее в форточку.

Кажется, все. Двенадцатый этаж, дверь она не откроет, на помощь не позовет — ни в здравом уме, ни в бреду. Стремление Аси выбраться на улицу Олега беспокоило, и, чем невинней оно выглядело, тем сильнее он волновался. Пока мнемопрограмма, к тому же сбитая, не была отработана до конца, любое желание могло означать тягу к ее выполнению. Скорее всего, неосознанную, идущую изнутри, на уровне инстинкта.

«Шорох, ау тебя ведь паранойя… — сказал себе Олег. И сам себе ответил: — Ясен хрен, паранойя. Это и есть моя жизнь. Помнить то, чего не было, и жить в том, чего практически нет…»

Зайдя на кухню, он поцеловал Асю куда-то в затылок, — она мыла посуду и увернуться не успела. Шорохов, страшно этим довольный, накрутил пакет с телефоном на руку и подгреб со стола сигареты.

— Я скоро. С железкой никогда не опоздаешь.

— Если только вернешься…

— Не грусти. Все будет хорошо.

— Я на улицу хочу, на воздух. Прогуляться.