Москвичи и черкесы

Об этом заговорили, смеялись над нею, наконец, дошла очередь и до мужа; он взбесился; пошли распри. Елизавета Григорьевна внезапно уехала в Петербург, покинув мужа и детей; оттуда отправилась в Италию, под вечно лазуревое небо, где люди с пламенными и снисходительными сердцами. Так писала она к своей бабушке. «И для этой лазури, – прибавляла она, – оставила я свое родное, всегда облачное небо, которое при всем том прозрачнее совести людской. Пускай читают они мое письмо, – писала она, – пускай узнают, в чем я их обвиняю: это вертеп пресмыкающихся, бессильных злоязычников, бесчестных обманщиков и глупых жер тв, и все это судит да рядит, не зная ничего и не имея понятия ни о чем. Бывшему мужу моему скажите, что он бессовестный глупец, который принимает жену за бесполезное украшение в доме, подобно картинам, висящим на его стенах, или бронзе, обременяющей его камины. Он обманул меня: я покидаю его и детей, которых он из тщеславия будет называть своими. Мне не нужно его богатство, я предпочитаю бедность – с человеком одушевленным, обильно одаренным – золоту с бездушным трупом, в котором осталась жизнь только для обжорства и сна. Прощайте, бабушка, вас одних я любила и люблю – всех других смешиваю в одно и питаю к ним общее презрение. Если б отец и мать мои были живы, я бы спросила у них: зачем они продали меня такому мужу? Зачем сгубили? Пренебрегаю всех родных, кроме вас; оставляю навсегда их порог и несусь под вечно голубое, безоблачное небо, где останусь и умру». Вот ее слова.

– А вам так это письмо понравилось, Катерина Антоновна, что вы выучили его наизусть!

– Точно выучила наизусть, и немудрено: я читала его беспрерывно в продолжение двух недель старухе и тем из ее родных, кому она заставляла меня читать.

– Какая сумасшедшая ветреница эта Елизавета Григорьевна!

– Не судите так легко! Сообразите все беспристрастно, так выйдет, что она, право, не так виновата.

– Быть может, вы докажете, что она совершенно права!

– Нет, не берусь, Николай Петрович! Если хотите, я вам покажу ее письмо ко мне.

– А вы с нею были в переписке? Я этого не знал.

– Я с нею очень сблизилась после вечера, когда играла с вами в бостон: она мне во многом открыла глаза, дала полезные советы, часто говорила о вас; учила не быть слишком доверчивой. В письме своем она резко начертала мне женский быт.

– Я так и ожидал… ревнивая, сумасшедшая женщина! Всю жизнь она делала глупости, а теперь бранит свет и людей. Как я узнаю ее в этом! Совсем было меня опутала.

Мазурка кончилась. Все разъезжались, бросая полусонный взгляд на простую, незатейливую иллюминацию, производившую, однако ж, прекрасное зрелище на гористом местоположении, по которому плошки и фонари были раскинуты.