Не гореть!

Она верит во все, что он сказал ей в их единственную ночь, потом — по телефону. И, наконец, этим утром.

И не сбежала бы никуда, если бы не их чертово прошлое, которое он забыл. Люди не умеют, не могут уметь так притворяться, а значит, Диану он правда забыл. Так бывает. Восемь лет прошло. Для него тогда было несерьезно. Это сейчас серьезно — с ней серьезно. Но бога ради, как с ней может быть серьезно, если она никогда в жизни себя бы не выбрала?! Если ее собственный отец, который по определению должен любить, говорит ей: «Хотя бы ты». Хотя бы! Если все, что видит Дэн — это обертка, оболочка, внутри которой пресно и пусто.

Девушка ни о чем.

А жить и ждать, когда все закончится — она просто не сможет. Она не выдержит. Пусть лучше месть. Пусть кто угодно считает местью. За Диану, за эти годы, когда он влетал в диспетчерскую и не видел ее! Влетал — и не видел, в то время как она…

Оля судорожно всхлипнула. На нее покосилась старушка интеллигентного вида, сидевшая рядом. Пальцы ее в элегантных темно-красных перчатках лежали на такой же элегантной темно-красной сумочке. Сапожки и шляпка были того же цвета.

Леонила Арсентьевна оценила бы.

— Вам нехорошо? — спросила старушка. И морщинки вокруг ее накрашенных красной помадой губ пришли в движение.

— Нет, — глухо сказала Оля и вжала голову глубже в плечи, сейчас в полной мере сознавая собственное несовершенство. В пухлой полурасстегнутой куртке, лохматая, растрепанная, наверняка с темными кругами под глазами. На лице — ни грамма косметики. Ломкие ногти на одеревеневших пальцах.

Зачем он прицепился? Для чего? Чтоб сейчас она чувствовала себя гадкой? Мелочной? Злопамятной дрянью?

Когда Дэн поймет — он не простит.

И тогда, наверное, станет немного легче. Он рассердится и не захочет ее больше видеть. И, конечно, не станет преследовать. А она тем временем получит диплом и попытается слинять в другую часть. Может быть, у нее получится.

Она столько лет молчала. Она не сказала ему ничего за все время и лишь теперь сорвалась. Она притворялась, делала вид, что все хорошо, чтобы теперь ударить его посильнее — так, должно быть, оно и выглядит. Когда он поймет — он ни за что ее не простит. А значит, так тому и быть.

«Ты чего сидишь, рот раскрыла? Путевой давай», — ворвалось в ее голову перед открывшейся дверью.

Ей выходить. Почти пустой вагон. Конечная станция. Никого вокруг. А там, в ее голове, Денис впервые в жизни, в самый первый день ее работы, обращается к ней. Вызов. ДТП. Она — узнавшая, ошалевшая, испуганная. И он — нетерпеливый, серьезный, совсем не такой, как в ее воспоминаниях и детских фантазиях — коварный демон-искуситель. Нет на нем печати мерзавца и предателя. Не отпечатывается такое на лицах людей.

Это она уже потом поняла.