Не гореть!

Что ей с ним делать? А с собой? А с Дианой?

Что ей со всем этим делать, если он, походя, сам о том не подозревая, уничтожил веру сестры в себя, что в то время было равнозначно желанию жить? И как ей, в конце концов, предъявить его родне, и при этом не долбануть Ди по тому же самому месту снова?

Что — если однажды он прикончит и ее желание дышать воздухом и видеть над головой небо, потому что при том разнообразии, к которому он привык, настоящая Оля Надёжкина, которая только сейчас, недопокоренная, кажется ему занятной, в самой своей сути окажется пресной наивной дурочкой?

— Ты не можешь все это говорить серьезно, — наконец сказала она.

 — Поставь галочку и иди дальше.

— Почему, черт возьми? Просто объясни, — сдерживаясь, чтобы не орать, сыпал вопросами Дэн. — Доказательств нужно? Будут! Чего ты хочешь?

— Господи, какие еще доказательства… — она вздрогнула от звука собственного голоса, тихого, почти неслышного. Наверняка и Денис не слышит. Его перебивает утреннее многоголосье людей, мерные щелчки метронома, ссора где-то у будки дежурной, где какая-то женщина, с чемоданом и мелкой дворнягой на поводке, громко ругалась с работницей метрополитена, потому что та отказалась пропускать ее со зверем без контейнера или специальной сумки.

От всего этого сквозило таким отчаянием — или это ее собственное отчаяние отражалось, как тень, на действительности, что она вдруг почувствовала себя просто не способной устоять на месте. Шаг. Другой. Третий. От Дениса. К турникету. К эскалатору.

Он упрямо шел за ней, не отставая. Не позволяя отстраниться. Оказавшись на ступеньку ниже, пока спускались на платформу, Денис напряженно смотрел ей в лицо, не отводил взгляда. Очень близко, но не касаясь.

— Посмотри на меня! Посмотри и скажи, что тебе все равно.

— Мне не все равно! — выкрикнула Оля. — Ты это хотел услышать? Ну радуйся, услышал!

— Тогда в чем проблема? Чего ты боишься?!

— Для меня это другое, чем для тебя! Когда тебе надоест, я… я не смогу, понимаешь?

— Что надоест? Оля! — Денис прижался лбом к ее. Сглотнул, мысленно проклиная все на свете: начиная с общественного транспорта и заканчивая мироустройством, и негромко проговорил: — Олька, я люблю тебя. Что может быть другим?

— Я… я другая… Нихрена во мне нет того, что ты хочешь.

Я — не твои… не твои бабы! — она всхлипнула, не в силах совладать со спазмами, которые не давали дышать. — Я не хочу ничего, понимаешь? Я не знаю, по каким правилам ты сейчас играешь, но я не хочу!

— Твою ж мать! Какие правила, какие бабы? Ты сама себя слышишь?! — ошалело спросил Дэн.

Оля сдавленно охнула и не выдержала его взгляда.

Нырнула в толпу на эскалаторе, вниз. Теперь уже бегом, почти кубарем скатываясь по ступенькам туда, где бесконечные реки людей смешивались между собой и бурлили.