Не гореть!

 — А без начальника отделения легко обходиться? Или это только диспетчеров отпускать тяжело?

— Ну ты не сравнивай! — Пирогов набычился, и на щеках появились красные пятна. — Чему вас там в ваших институтах учат, что ты нихрена не понимаешь? Начальник отделения под монастырь может всю часть подвести в секунду. Мне такого счастья не надо.

Оля только кивнула. Мучительно соображала, как избежать двух недель отработки, но сознавала, что фиг — полкан заупрямился. А сейчас она его еще и разозлила. Ну пусть.

— Заявление датировано сегодняшним числом, — сказала она. — Подписывайте, Роман Васильевич.

— Это за все хорошее, да? — проворчал он. — То «возьмите меня», то «не останусь». Тоже мне, карьеристка…

Пирогов поставил закорюку на заявлении и вернул Оле. Та забрала бумагу. Удар по совести был очень точным. В конце концов, Пирожок ей ни разу ничего плохого не сделал. Но и она была не слепой. Правда ведь не слепой! Потому, уже совсем уходя из кабинета обернулась вдруг на пороге и почти отчаянно выпалила:

— А Басаргин, кстати, ничего не крутил с Ингой Валерьевной, даже если Машка и утверждает, что своими глазами видела.

— Как не крутил? — неожиданно позабыв о том, что он — начальник, а Олька — лишь мелкий диспетчер, спросил Роман Васильевич.

— Не крутил, — улыбнулась Надёжкина. — Ничего у него с ней не было. У него со мной было. Голубева все перепутала.

Пирогов булькнул что-то нечленораздельное. А Оля с чувством выполненного долга выскользнула за дверь.

Отсчет пошел. У нее четырнадцать дней, прежде чем наступит свобода. Четырнадцать дней на прощание. И четырнадцать дней для того, чтобы все здесь закончить — бог знает, когда еще доведется.

Но самое главное — в совершённом она ни секунды не сомневалась, наконец, ясно понимая, что ей действительно, по-настоящему, больше всего на свете нужно. Дэн не звонит. Подумаешь, не звонит! Ей тоже страшно, как никогда в жизни. Но когда она окажется на его пороге, далеко от всего мира, когда они останутся наконец только вдвоем, должно же их отпустить обоих? И он обязательно все поймет. Она все-все ему расскажет, больше уже ничего не тая. А он все расскажет ей. Так, как она решила раньше. Это всего лишь отсрочилось, но это обязательно будет.

Утром следующего дня было совсем тепло. Яркое солнце касалось лучами влажного после ночи асфальта и серебрило, золотило его, заставляя сверкать и переливаться. Сверкал и переливался Днепр, когда Оля ехала по Северному мосту, выглядывая в приоткрытое окошко — пока никто не возмущался тем, что дует. Ветер разметал ее волосы, и без того почти не причесанные, а она продолжала подставлять лицо потокам воздуха и тепла. Весной пахло.