Не гореть!

Все еще в застегнутой куртке. Упрямая. Почти несгибаемая. Собственно, такая же, как профессор кафедры политологии Надёжкин Б.В. Кто кого — еще большой вопрос. И все-таки она добавила: — Я надеюсь, у тебя уже нет особых сомнений в том, что я справлюсь, да?

— Мы с мамой всего лишь хотим, чтобы ты была ближе к нам, — продолжая гнуть своё, сказал Борис Васильевич. — Диана сейчас далеко. Хотя бы ты…

Оля негромко охнула. Удар под дых. Ощутимый. Все еще не веря, что услышала правильно, она пристально глянула на отца.

— Хотя бы? — пересохшими губами спросила она.

— Ты тоже наш ребенок.

— А вы — мои родители. Без хотя бы. Если бы Ди по-прежнему была… здесь, то вы бы и не вспомнили.

— Не городи чепухи! — возмутился отец.

— Но это же правда. Правда — еще с пожара.

— Это твоя правда. И хорошо, что мама тебя не слышит.

— Ей все равно. Она думает, что мне все еще пять лет. Она в принципе очень много пропустила.

— Тебе не стыдно? Не стыдно такое говорить? — спросил отец, но в голосе хорошо слышалось равнодушие к любому ответу дочери. Это равнодушие, которое она ощущала всю свою жизнь. В пустоте тоже холодно.

И покупка квартиры — не забота о ней. Эгоизм. И немножко шантаж.

— Если бы я пришла на твою кафедру учиться, ты бы хоть немного мною гордился? — медленно спросила она.

— Ну да… — Оля кивнула. А потом, собрав в кулак все, что осталось от ее выдержки, проговорила: — В общем, я поищу куда съехать, загостилась. Но, пожалуйста… Позвоните, если найдется покупатель.

Отец ничего не ответил, пристально следя за ее несколько рваными движениями. А Оле вдруг пришло в голову, что уж он-то, в отличие от Влады, понимает, что ее действительно не заставишь играть по их правилам.

Не согнешь. Не выдернешь с корнями оттуда, куда она вросла. И если он понимает, то это жестокость вдвойне. А ведь жестокости она никогда ни в ком не чувствовала раньше.

Потом, найдя себя где-то на Оболонской набережной, с рюкзаком за плечами и чемоданом, она обнаружила, что сидит на скамейке неподалеку от высотки, где обретались родители. И не знает, куда ей ехать. Если вчера они выставили дом на продажу, то где гарантия, что завтра не повыбрасывают из него ее вещи. И все, что у нее есть, — это по-прежнему она сама.

Ничего больше.

Удушающее одиночество захлестывало все сильнее. Это неправильно — в двадцать три года, только-только обозначившиеся в ее личном календаре, знать, что такое одиночество. И никогда — неправильно. Но ведь так есть — у нее только она сама. Даже воспоминания норовят отнять.

Стайки голубей деловито бродили по серой плитке, устилавшей набережную. В щелях между каждой — остатки посеревшего снега. В феврале неожиданно потеплело. Надолго ли? Но сырость и ветер делали воздух холоднее, чем в сухой мороз.