Не вычеркивай меня из списка…

Вот он – тайный проницательный взгляд сквозь щель дота! Вот она – прежняя мама, её насмешливый острый ум. И я, восхищённая её – над болезнью, над пропастью забытья – проницательностью, спрашиваю:

– Почему ты решила, что платила я?

– Ха, – невозмутимо отзывается она. – А кто же!

Надо, надо смириться. Надо прекратить подыгрывать болезни, перестать подхватывать её полубезумные реплики и пытаться выудить из них якобы здравый смысл. Нет и не может быть никакого здравого смысла в этом периоде нашей жизни… Зачем я цепляюсь за каждую её фразу, выкапывая в ней, как курица – просо, крохи разума? Кому пригодятся эти Хармсовы диалоги?

– Привет, мамуля, как дела?

– Не знаю, будет ли здесь приличная зарплата.

– Зачем тебе зарплата? Тебя здесь кормят, обслуживают, развлекают. Занимаются тобой каждую минуту.

– Но надо же работать. Много хреновых учителей.

– Это правда. Наша Шайли учится во втором классе, и вроде неплохо учится. Но надо посмотреть, что будет в десятом.

– Надо посмотреть, что будет в пятом. А ты чем в жизни занята?

Ну, это такой рутинный поворот беседы, что я даже перестала вздыхать и расстраиваться. Привычно отвечаю:

Она долго смотрит на меня скептическим взглядом:

– Это что – профессия?

– В общем, да, – говорю, пожав плечами.

– И ты ничего больше не хочешь попробовать?

– И всё же стоило бы заняться… чем-то другим.

– А зачем, мама? – с интересом спрашиваю я, вновь вступая в пространство бреда, вновь пытаясь нащупать в этой трясине пятачок твёрдого смысла.

Она думает, потом осторожно, не желая меня обидеть, произносит:

– …может, вышел бы из тебя хоть какой-нибудь толк.

Это так трогательно! Неужели через всю мою жизнь, сквозь мои успехи, мою известность и каскады бумажной канители она пронесла это чувство: ненадёжности моего занятия, хрупкости моего бытования, вечной воздушной эквилибристики, вечной угрозы потерять пропитание, пойти по миру, впасть в нищету?

Неужели подсознательно в ней так и живёт ощущение моей никчёмности?

«…Пишу тебе уже после водворения мамы на место. Была адова неделя в больнице. Перелом шейки бедра в этом возрасте – девяносто шесть, как ни крути! – оказывается, может произойти сам по себе, и для этого даже не нужна причина вроде падения с кровати или с кресла. Мы дежурили в больнице по очереди, так как мама порывалась встать и куда-то «пойти, что-то разведать». Тамошние врачи оказались бессильны перед мощью её характера, лишь изумлялись – откуда человек в её возрасте черпает силы ухайдакивать не только своих родных, но и весь медперсонал, невзирая на таблетки.

Ну вот, слава богам (или врачам, или собственным её генам, это как посмотреть), мама вновь на приколе в своей комнате. Ури, беспокоясь, чтобы она не залёживалась, сразу «поставил её на ходунок».